— Ну, — спрашиваем, — куда сгружаться?
— Да хоть куда!
— Это замечательно, что хоть куда, но хотелось бы знать поточнее.
— Да тут в каждом доме есть место!
— Ну, есть, так веди. В какой пойдем?
— Да хоть в этот, в первый…
Дом с виду хорош, рублен не так давно, года четыре назад, из доброй сосны и с любовью к делу. Однако ж выясняется, что отапливается только одна его половина, где живут дед с бабкой, — в колхозе они уже не работают, только приусадебный участок выхаживают, получая еще деньги от двух сыновей из города, — а во второй половине печку еще не ставили, и вроде и не к чему ее теперь ставить, потому что не танцы же им, старикам, устраивать, не кино показывать, а для них и одной половины хватает. «Нам-то уж и на том свете место готовят, — мрачно шутит старик. — Но если у нас хотите пожить, так утолкемся и тут». По правде сказать, если бы не работа — цель прибытия своего сюда мы еще при виде лесов и реки не утратили, — то можно бы и «утолкаться»: места хватит, старики выглядят симпатично. Однако писать, чувствуя чужие глаза на затылке, все-таки муторно, и под вежливым предлогом мы бракуем постой, спрашивая у квартирьера:
— Ну а что дальше?
— Да вот и рядом тоже дом.
— А ты сам уже поселился?
— Да, я поселился!
— Так и мы с тобой, может быть?
— Да чего тесниться… Я ведь лирику пишу, больше для оживления мысли из угла в угол вышагиваю. Толкну ненароком под руку, так небось обзывать станете…
Становится ясно, что с таким квартирьером нам и до ночи не попасть под надежную крышу, и после всяких переговоров мы занимаем вовсе пустой дом при пустом же — ни козла там, ни петуха — дворе. Отчего он пуст — и не он один, — об этом еще пойдет не без грустинки речь ниже, а пока что он отдает нам запасы сырости, накопленной за зиму, и щемяще тревожит душу воспоминаниями детства — сами в таких родились. На стене от хозяев еще остался плакат, посвященный защите мира, несколько семейных фотографий, сделанных, судя по сердечкам и другим сентиментальным рамочкам, у типичного уличного «пушкаря», а кроме того, наградная грамота артиллерийского полка рядовому Свиридову за отличные стрельбы. В красном углу за полураспахнутыми ситцевыми шторками, на тумбе, застланной тюлем, икона — дева Мария с младенцем. И у девы, и у пухлоногого младенца вид грустный, страдальческий, и впечатление получается такое, что муж, гуляка и междворец, сбежал, покинув жену и младенца, вести не подает и алиментов не платит. Хочется пожалеть покинутых, а то и гневный глас возвысить: «Прокуратура, где ты?» Но самым примечательным явлением в доме оказывается печь. Ставил ее, видать по всему, типичный любитель: ее конфигурацию никакими терминами описать невозможно, она и пузата, и косовата, и вроде однобока; есть в ней и припечек с челом, в которое суют ведерные чугуны и сажают хлебы, и справа плита на две конфорки, и подпечье, и во множестве печурки, и с лазом от лежанки те главные «полати», на которых сельский люд по старым временам отпаривался от гриппа и ревматизма. Но вот что удивительно: при всей своей редкой неказистости, усугубленной тем, что и не белили ее давно, печь хорошо, с гудом, тянет и греет. Воистину не красна лицом…
С того и начинаем мы наше обзаведение на новом месте — рубим дрова, затапливаем плиту, сразу же приспособив на нее и чайник, и, пока он еще не готов, метем пол веником из черемуховых веток, на которых обозначались уже и султаны будущего цвета. В городе такая черемуха — находка, денег стоит, а здесь — рогоза, хмызник, нечто такое, о чем в смысле ценности и говорить не стоит.
— Нет, ты не пиши про это, — говорит мне Иван Стаднюк, выслушав мои сентенции. — Ведь что про нас критики скажут? Варвары, духовные бурбоны — мало ли у них там эпитетов! Ведь ты вспомни, как опоэтизирована черемуха в литературе, без нее и стихов про весну, насколько я знаю, почти не бывает, ее любимым дарят…
— А березка? — спрашиваю я.
— Что березка?
— Она не опоэтизирована? Один поэт, ныне известный и старый, во время войны такие стихи даже написал, что он готов умереть за родную березку. Понятно? Умереть! Девушкам ее уподобляют, хороводам целым также, а меж тем веники из нее делают, пол ими метут и в бане парятся. А мне березку жальче…