— Так при чем тут роман? — удивляется Иван Стаднюк.
— Да ни при чем.
— А чего же вы плетень плетете?
— Для оживления мысли. Тебе в таком положении над всем размышлять надо, все на лезвии самомнения пробовать…
После этого Иван Стаднюк читает нам свеженаписанный кусок — две странички, исчерканные зелеными чернилами так, что, кажется, и криминалисту ничего не разобрать, — читает о том, как герой в голодный год, подозревая, что баба муку берет в излишестве, «запечатывает» мешок голым задом. И потом обнаруживает, что мучица все-таки отсыпана, поскольку печать хотя вроде и стоит, да «герб не тот». Прочитав, интересуется:
— Получилось?
— Не получилось.
— Почему бы?
— Натуралистично. Герой дикарем выглядит — слыхал о таковых? В пустынях живут, едят червей и гусениц, сраму не имут, поскольку не осознают, что это такое. Ты вот что скажи — выдумал или в жизни было?
— В жизни было.
— Именно так было?
— Примерно… Дядька одни под выпивку рассказывал, зубы скалил.
— То-то и оно, что зубы скалил, представление устраивал. Есть у нас такие мастера — анекдот выдумает, а под крестное знамение за случай выдает. Так ты и напиши — представляет дядька, зубы скалит, а было или нет, неизвестно, скорее всего, что и не было, придумал для потехи.
Тогда нам Иван Стаднюк никаких заверений не дал, а только буркнул, посопев: «Лучше бы шли вы рыбу ловить», но теперь, когда роман вышел, видать стало, что принял реалистический вариант. В такой жизни до обеда мы и пребываем, сидим, уткнувшись каждый в свои страницы, ратоборствуем со словом, отнюдь не всегда победительно, а через каждые два часа устраиваем перерыв, обмениваемся всяческими соображениями и — шпильки, шпильки друг другу, чтобы самокритическая мысль носом не клевала. Пообедав же, отправляемся на рыбную ловлю, чаше всего в восточный конец поселка, к слиянию Сева и Неруссы.
Славные тут места, успокоительные. Речка Сев протекает слева от поселка, прямо по концам огородов, и живописности она редкостной. Чуть выше поселка есть на ней островок, так густо заросший черемухой, что и не продраться: тыкаешься из стороны в сторону, цепляешься всем, что на тебе надето, за жесткие ветки, одно высвободил, другим завяз. А сверху бесконечно сеются мерцающие лепестки, но заглядываться на них не стоит — можно ухнуть в бобровую нору, которыми островок изъеден, как сыр дырками. Под поселком речка достаточно широка, глубока и тиховодна, и склоняются над ней такие могучие ракиты, что и в полдень накрыта она тенью, и оттого все, на что ни глянь, либо зелено, либо в зеленых отсветах. Потом сквозь узость, захламленную ракитами поменьше, — подпиливают и сваливают их в воду ночные радетели — бобры, — бросается она влево, описав петлю и образовав небольшой лужок, опять заходит вправо и с лесными чащами по левому берегу приходит к Неруссе. А та течет справа от поселка, по лесам, порядком изреженным, не течет, а проносится, летит, образуя крученые омута и передвигая пески. В Севе вода темная, ольхового настоя, а в Неруссе светлая, с прозеленью. А за речками, если не считать нескольких луговых куртинок, где еще сохранились мелкие разводья от разлива, поверх которых уже стремительно прут осоки, начинаются леса и леса. Римма, которая была поварихой в партизанском отряде и более двух лет провела в этих лесах, говорит, что есть там озера, которые черт и найдет и на которых никогда не бывало ни одного рыбака, есть и такое непролазье березняков, елей и кустарников, что на любую зверюгу нос к носу можно напороться — и на волка, и на лося, и на кабана, и на медведя.
Диковинно хороши места, тем более что весна разгорается, набирает силу и по зорям уже щелкают и свищут соловьи — тысячи, а скорее всего, что и десятки тысяч, так что кажется, будто поют они не только со всех сторон, а и наверху где-то, меж звезд. Днем же каждый куст и каждая ветка исходят щебетом на свой лад и сами по себе. Между тем поселок, хотя и стоит он среди всякого жизнеизобилия и лесного роскошества, производит впечатление странное и грустное — впечатление малость заколдованного места, где время не то чтобы остановилось, но и как бы понемножку подвигается вспять, старя старое и не производя примечательно нового. Среди двух десятков домов в поселке нет ни одного, обряженного на современный лад, — чтобы и с шиферной крышей, и с покрашенными масляной краской стенами, и с широкими окнами. В большом селе километрах в восьми такие дома уже с четвертого на пятый, не менее, а здесь все старинного обличья да, по случаю близости Украины, в каком-то половинчатом стиле: многие обычным способом рублены из бревен, но к тому еще обмазаны — без искусства обмазаны, без особой к тому любви, а как бы в подражание — глиной и побелены, так что и как русские избы подпорчены, и под украинские хатки обликом не выведены. Некоторые же дома, вроде того, в котором и мы проживаем, покинуты, смотрят на улицу заколоченными крест-накрест окнами, прибавляя ей уныния. Начинается улица нешироким прогалом в изгороди, через который и мы в нее въезжали, а кончается скотным двором на бугре. Волнистая, вся из белесоватого песка, она суха и в самый сильный дождь — вода проскакивает, как через решето, — и почти не оживлена традиционно надлежащей к тому травкой, потому что не за что ей, траве, в этом горючем песке зацепиться. Утром по улице проезжают на велосипедах ребята, прогырчат два мотоцикла, увозя на главную усадьбу двух трактористов. И тихо весь день, только гуси пошипят, погагакают да голенастый, с огненным гребнем петух, местный султан, проорет что-то с плетня, приводя в краткое возбуждение свой гарем.