В самом поселке тоже есть школа, но, быть может, самая диковинная в стране — двухклассная. Нигде больше о таких школах-недомерках мы не слыхали. И ребят в ней десятка полтора, прибавки же и наскрести негде. Остальные ребята, учась в средней школе на главной усадьбе, либо там и живут, либо, когда дороги сухи, ездят на велосипедах. Электричества нет и не будет: вести его сюда дорого, столбы надо ставить железобетонные, потому что весной на неделю-полторы между главной усадьбой колхоза и поселком ложится разлив — деревянные много не простоят. В это время поселок остается на острове, кругом бушует вода, и сообщение возможно только на лодках. Да и производства никакого при поселке нет: всего тут ферма десятка на четыре коров да гектаров пятьдесят поля и луга, значит, и энергии надо на тридцать — сорок лампочек. Магазина тоже не откроешь большого — покупателей по пальцам пересчитать.
— При пуньке церкву разве дурак будет ставить, — комментирует Римма. — На отрубах мы тут…
— Ну а дальше-то как вам?
— А музей из нас сделать, плакат на въезде приколотить: мол, охраняется как поучительная старина. Только плакат железный надо и гайками прикрутить, а то оборвут из озорства. И с туристов по пятаку брать…
Но пятаков не будет. Поскольку нет и не бывало здесь туристов. Он, турист, больше на Кавказ подается, по другим республикам рюкзаком трясет, действует по пословице: «В чужих руках калач велик». Что там меж Софруджу и Алибеком, про то он и начитался, и от собратьев своих слыхивал, а что у себя поблизости — так кто ж его там знает, не иначе затрапезное что-нибудь. А ведь пройти по этим лесам да лугам, половить рыбу на таких плесах и в омутах, посидеть у костра в этих удивительных лесах, где к полуночной поре чего только и не вообразить: что и до избушки Бабы Яги рукой подать, и Соловей Разбойник вот-вот свистнет, осыпая листву с дубов, — встретить зарю, когда от ртутно посвечивающей росы ветки сникают и солнце встает, как в брусничном соку плывет, — словно в сказке побывать. Однако не бывают вот…
Возвращаемся после рыбалки перед сумерками. На скамейке у палисадника, как патроны в обойме, сидят женщины — и молодые и пожилые. Задирают:
— Поймалась большая и маленькая?
— Поймалась.
— Так мы чистить придем.
— Приходите.
— Поллитру брать ли — или у вас найдется?
— Найдется, как же!
— Стало быть, сладились. Мужики-то наши на собрании, разговоры разговаривают. А по такой поре в одиночку разве заснуть? То соловей будит, то под бок дует!
Но ужинаем мы только в компании Риммы и Лены, а засыпаем в одиночестве, под трубное дудение бекаса, который крутится, пикирует над лужком и пашней, производя эту музыку вибрирующими крыльями. Попозднее же чуть начинают перекликаться на закрайке кустарника, подходящего почти к самому двору, и еще какие-то птицы. И уже под самый сон, когда и глаза закрыты, все еще слушаешь и диву даешься — витиевато, своевольно изобретает природа, для чего, по какой причине, то и неизвестно, а вот наплодила же всякую всячину!..
В конце недели, которая промелькнула так, словно ею выстрелили в неведомую нам цель, Иван Стаднюк уехал по делам в Киев. А дня через два в большой хате, приспособленной временно под школу для двух классов, показывали его кинокартину «Человек не сдается» — о первых днях войны. Маленькая школка эта как раз вместила всех жителей поселка, включая ребятишек, устроившихся кто сидя, а кто и лежа у самого экрана прямо на полу. После сеанса, когда механик кинопередвижки сматывал уже свои провода, ко мне в еще не загустевших сумерках подошел мальчишка в пиджаке нараспашку, одно ухо шапки висячее, другое торчком. Поинтересовался: