Скосив глаза, чтобы рассмотреть ее получше, я тут же и отвернулся в смущении: отжимая подол, она беззастенчиво обнажила круглые, точеные, притягательно грешные колени. Да и вся фигура ее, статная, с крепкой, скульптурно вылепившейся от мокрого платья грудью, как-то переворачивала все мысли, подстегивала их по дорожке разных фантазий и мечтаний. В конце концов, она была действительно хороша, а мне всего-то стукнуло двадцать шесть, и монах из меня, если бы к тому и понуждать, вышел бы такой примерно, как из гусака истребитель. Между тем и корреспондент мой, слышу, завозился на заднем сиденье, начинает «информацию собирать»:
«Вы здешняя?»
«Наполовину».
«В смысле того, что приезжая?»
«В смысле того, что аборигенка, но уеду».
«Учиться или уже стипендию отрабатывать?»
«Доучиваться».
«Где — не секрет?»
«Долго объяснять».
«Имя у вас есть?»
«С вечера было».
«И как звали вас вечером?»
«Зина».
«Поздно гуляете, Зина!»
«Вы тоже».
«Мы, положим, обсуждали одну серьезную проблему».
«И я».
«Именно?»
«Влияние лунного света на колошение свеклы…»
«Язык на граните науки точили?»
«Нет, на каменных лбах».
«Такой не только до Киева доведет!»
«А я и собираюсь дальше…»
В самом деле, за словом в карман она не лезла. И голос был приятный, на бархатной подкладке, прямо так и затекает в душу и холодит, как вода в жаркий день. Она и пела, да и недурно, только это выяснилось уже впоследствии. А тогда, перекидываясь словами и задирая друг друга, на что она не обижалась, а даже, наоборот, подкидывала огонька, довезли мы ее до села Прилужье, километрах в семнадцати от города. Село небольшенькое, стоит при бойкой трассе с автобусным движением, но облика неказистого — из соломенных крыш едва вылезло на треть, улочки кривые и в плетнях, а возле них лопух и лопух. Так что и не очень верилось, что она тут живет: слишком уж бойка, слишком уж городского обличья. Теперь, шесть лет спустя, черт там и разберет — доярка идет по улице или столичная студентка, а тогда и галстук тут на прохожем был в диковинку, и девчонка без старомодного платка… Словом, не вязалась она с обликом села своего… И все же, подавая руку на прощание, полюбопытствовал я, что было бы, если бы через денек я заехал справиться о ее здоровье после нынешнего холодного душа в поле! И снова во всю полноту блеснула она своими сахарными зубами:
«А таблетки привезете?»
«Судя по болезни».
«Тогда ириски захватите, «Золотой ключик»!»
«Часов в шесть?»
«Хоть в пять, хоть в восемь».
«Значит, в шесть».
«Ага… Только машину помойте, а то она у вас вроде калоши на валенке ленивого пенсионера…»
Сделав длинную паузу, Обдонский, вероятно усмехаясь про себя, спросил, как я понимаю любовь — догматически или диалектически?
— Это в каком же смысле?
— Скажем, любовь с первого взгляда.
— Кому как повезет.
— А если без уверток, бывает или нет?
— Не занимался теорией такого рода. Наверное, разрабатывают ее те, кому очень уж не везет, но открытий своих не публикуют, оставляют для личного пользования.
— Гм… Ну, а я теперь, — последнее слово он произнес с нажимом, — а я теперь думаю, что понимаем мы любовь с первого взгляда примитивно, как дикари появление огня: с неба сошел… А в действительности что мы можем испытывать при встрече совершенно нового для нас человека — нового по облику, характеру, манере мыслить и говорить? Что угодно — интерес, любопытство, недоверие, настороженность, но никак не желание вручить ему свою душу и упасть к его ногам. Женщины в этом смысле не составляют исключения! И вдруг падаем! В чем дело? А в том, что под влиянием литературы, искусства, на основании жизненных наблюдений, наших представлений о красоте, склонностей характера мы долгие годы вырабатываем в себе некий идеал девушки или женщины, трудимся, как скульпторы и художники, воплощая его, быть может, в не совсем отчетливый, но зримый образ. И вот случай — и этот образ, созданный годами в сокрытии от постороннего взгляда, перед тобой. Фантазия, ставшая явью! И тогда с неба сходит огонь… Не очень путано у меня получается?
— Терпимо.
— Так вот, огонь сошел, молния ударила в меня. Но ведь туча, ее породившая, начиналась с идиллических вещей — душного воздуха, мерцающего по влажным лесам, тонкого тумана, встающего утром над зеркальной водой. Я же до этого читал современные романы и стихи, смотрел кинофильмы, а там как раз в героинях ходят красивые и разбитные, острые на язык, «современисто» одетые девчонки. Притом, как мне думается теперь — теперь, а не тогда! — происходит очень быстрое смазывание самобытного, национального. Итальянский неореализм подрезал у наших девчонок не только юбки и косы, французский кинобытовизм приучил не только ходить в обнимку на людях — в своей крайности он низвел искрометную человеческую и женскую глубину Анны Карениной до новомещанской вертлявости «чувихи». Соответственно перекосилось и наше, мужское, зрение. В одном юмористическом журнале председатель колхоза жаловался, что петухи у него среднерусские, но вместо «кукареку» упрямо поют «кукараччу» — очень похоже!.. Надо сказать, что заглядывался я на девчат и до того еще, когда был студентом, и целоваться случалось, не всерьез, этак с хиханьками-хаханьками, без замирания сердца, по образцам итальянских и французских картин, и было это все вроде кори, болезни сугубо детской. А тут другое дело, тут…