Через день я приехал и те ириски прихватил, обегав предварительно три или четыре магазина, и приятеля моего, корреспондента, для перестраховки — выдуло из меня легкость, страшно показалось оставаться с глазу на глаз по первому свиданию. Домик у них небольшой, чистенький, с окнами на луг и крохотным садиком — пяток яблонь да смородина. Вся семья — мать, женщина в переломном возрасте, Зина и ее брат, колхозный тракторист. Отец не вернулся с войны, от него остался только размытый временем портрет в малоискусной самодельной рамочке. Когда мы вошли, Зина читала журнал, не то «Театр», не то «Искусство кино», и, сразу же сунув его на этажерку, познакомила нас с матерью. Мне при этом показалось, что дружбы между ними маловато: мать бросила на дочку недобрый взгляд, с нами поздоровалась молча, кивнув головой, — а это по сельским понятиям куда как нехорошо, — и ушла в сени, загремела ведрами. Но дочь на это как бы и внимания не обратила, спросила: что делать будем, мух считать или гулять пойдем?
«Если мух, то бить, — усмехнулся корреспондент. — И до победы. Хозяйству польза!»
«А вам бы только победы?»
«Во всяком случае, для поражения я и палец о палец не ударю».
«А если просто для удовольствия?»
«Удовольствие тоже победа. Над скукой».
Закончив эту словесную разминку, пошли в луга, побрели затравеневшей дорожкой по принципу «куда глаза глядят». Кое-где луг был скошен, от сена в рядах шел густой дух привянувшей травы, но еще много стояло ее и нетронутой, а она тоже добавляла от себя пряности и горьковатости. Разговор же вязался по пустякам, перебивался с погоды на пейзаж, с незабудок на космос. В одном месте попали на куртинку с клубникой, уже отходящей, перезревшей до черноты, поели немного, присели перекурить. Зина жевала травинку, поочередно оглядывала нас, призадумавшись, потом спросила:
«Вас считают хорошим газетчиком. Это трудно было?»
«Не очень! — улыбнулся приятель. — Сорок тысяч километров дорог, в том числе по снегам, тысяча исписанных блокнотов. Ну, еще пар тридцать протертых штанов — только и всего».
«А если человек очень талантлив, от рождения предназначен своему делу?»
«Человек от рождения предназначен ходить на двух ногах, а начинает с четверенек, потом топчется у сетки или вокруг стула. И сколько синяков носит!»
«А по-моему, талант — это как праздничная ракета: взлетает сразу, разноцветно».
«Я предпочитаю баллистические ракеты, — сказал корреспондент. — Взлетает тяжело, сразу даже и незаметно, что движется, а идет к цели за десятки тысяч километров».
«Вы рассудительности у дедушки учились, по заветам древних времен?»
«Не успел, а следовало бы. Дедушка мой, видите ли, был для своего времени модником и мудрецом — он носил комиссарские галифе, а убит под Перекопом».
«Мертвым — гнить, живым — жить!»
Я сразу почувствовал, что разговор слово за слово приобретает характер кулачного боя, но последняя фраза Зины, щелкнувшая, как выстрел, покоробила даже меня, создавая такое ощущение, будто я проглотил ягоду вместе с гусеницей. Что касается моего приятеля, то он несколько секунд молчал, остановив на полпути ко рту папиросу, затем медленно — очень медленно! — поднялся и коротко бросил мне:
«Пошли!»
Я смотрел на Зину. В ее синих с притемнением глазах была растерянность, — очевидно, поняла свою оплошность, — но она ничего не сказала, только утвердительно кивнула мне: «Да». Молча и возвращались мы — он, она, а позади я. И только когда подошли к машине, она извинилась: «Простите меня. Я не хотела задевать родственные чувства, имела в виду обобщение».