– Не хочу на коврик, – скуксился полковник.
Как ни странно, договорились. Валентина, смущаясь, будто девочка, согласилась, что спать на полу неудобно и холодно. Виктор тоже не был против, лишь обещал глаз не спускать…
Михаил никому не признался, что с превеликим удовольствием поделился грузом ответственности с полковником. Теперь его не мучили неизвестность с угрозой вырождения и неминуемого вымирания. Они выстояли, выжили. Впереди не маячили райские кущи, но огонь надежды теперь горел ровным пламенем, а не тлел хилой искрой на конце фитиля. Будущее не обещало быть безоблачным, оно просто обещало быть, не где-то там, за горизонтом, а здесь, рядом.
Никто не обещал лёгкой жизни, постапокалиптичекий мир также скалил зубы, угрожая различными бедами и катаклизмами. Где-то по-прежнему лопались старые гнойники цивилизации: разрушались хранилища, вырывался на свободу атомный монстр, рушились плотины, но жизнь брала своё, упорно цепляясь за всё возможное, а поселенцы цеплялись за жизнь, тем более проблемы топлива взяли на себя гости с большого мира. Ещё они поделились тропическими фруктами и семенным фондом.
Полковник после объяснений с Валентиной порхал окрылённый, оставив Павла на попечение Михаила. Обязанностей на военвраче оказалось больше, чем блох на шелудивой собаке. Определить на постой одних, обеспечив их всем необходимым для успешной зимовки, перевезти на новое место жительства других, снабдив тем же самым, что и первых. Развернуть связь, обеспечить медицину, наладить транспортное сообщение и материально-техническое снабжение. Ага, начать и кончить к осенним льдам и шуге. Михайлов вернулся в посёлок с последним катером, спустившимся с верховьев. Вскоре река оделась в ледяной панцирь, сковавший водную гладь до весны, а весной несколько детей в посёлке на форпосте обзавелись хвостатыми спутниками жизни…
Эпилог
За линией горизонта
– Здравствуй, папа…
Остановившись около каменного изваяния, древняя старуха с исчерченным морщинами лицом, на которое ниспадали редкие седые прядки волос, выбившиеся из стянутой в тугой пучок причёски, на зависть молодым девушкам, по-прежнему отличающейся изрядной густотой, извлекла узловатыми пальцами большой платок из кармана широких брюк и принялась тщательно смахивать с камня пыль.
– Сейчас, папа, сейчас…
Оглянувшись, бабулька протянула руку к столь же древней мурре, почтительным столбиком застывшей у корзины, принесённой ветхой парочкой:
– Ри, воду дай.
Отмерев и стриганув ушами, небольшая седая мурра, на которой прожитые годы оставили такие же следы, как у человеческой старухи, вынула из корзины один из глиняных кувшинов с водой и полила на тряпку в руках морщинистой женщины.
– Согласись, папа, так гораздо лучше, – покряхтев для порядка, старушка ловко отмыла с камня грязь вперемешку с птичьим помётом. – Знаешь, папа, ты сейчас куда моложе, чем я, – старуха смахнула предательскую влагу, покатившуюся из уголков подслеповатых, выцветших глаз, обрамлённых лучиками морщинок.
– Баба Риша! Баба Риша! – по мощёной дорожке, ведущей к изваянию, затопали ножки целой стайки молодёжи, состоящей из нескольких детей и мурр обоих полов.
Оставив друзей и подруг позади, к старухе подбежали невысокая стройная девочка лет десяти и пятнистого окраса мурра, обе одетые в обтягивающие штанишки и свободные, выбеленные летние рубашки из тонкой льняной ткани. – Можно мы на пруд пойдём?
– Идите, – устало отмахнувшись, тяжело вздохнула старуха. Всё правильно, правнучке с друзьями интересней, чем с выжившей из ума бабкой. – Рика, присмотри за Ириной, как бы опять эта бедовая девчонка куда-нибудь не влезла.
Молодая рыжеглазая мурра почтительно муркнула:
– Мр-р, хор-р-ошо. – Уважительно поклонившись старшим, котодевочка шустро припустила за убежавшей симбиотической напарницей.
– Осуждаешь? – мокрая тряпка легла на каменный нос изваяния. – Нет, скорее всего. Ты меня всегда понимал лучше, чем мама и подружки. Да, папа, всё верно, наше время прошло… Твоё время прошло, кануло в Лету. Ха, спроси кого из молодых, что это такое, они и не скажут. Забыли, да и не знают. Неинтересно им.
Они – другие. Ты знал, что мурры в симбиозе с людьми обретут полноценный разум? – Старуха замолчала, повернулась к хвостатой сопровождающей и сполоснула тряпку водой, политой из кувшина. – Вон, полюбуйся, папа, стоит за моей спиной и молчит. Ей слово, а она так молчит в ответ, что и сказать больше нечего. Шестьдесят лет как запечатлела и мучаюсь. У-у, чего глазищами сверчишь, хочешь сказать, что это ты со мной маешься, грымза хвостатая? Видишь, папа, воспитала на свою голову!