На этом полезный хабар заканчивался. Тряпки, золото и различные побрякушки выживших не интересовали. В одной из квартир был обнаружен оружейный сейф, но опытом «медвежатника» Михаил похвастать не мог, поэтому сейф остался нетронутым.
Против рискованных экспериментов со спусками с этажа на этаж по самодельному канату из связанных простыней выступил сам Михаил. Зачем ненужный риск, когда у них есть необходимый набор для выживания?
Прижмёт, тогда ничего не поделаешь, придётся попытать удачу с промышленно-грабёжным альпинизмом.
Ближе к вечеру Бояров вынес на крышу два зеркала: большое ростовое и поменьше, в половину роста. С наступлением сумерек он, горя неутихающей надеждой на возможного наблюдателя в поместье, разжёг костёр между зеркалами, направив ростовое отражающей поверхностью на дачный посёлок, скрывающийся в вязкой пелене испарений, а меньшее отражало свет на большое, усиливая световой поток. Должен же там быть кто-нибудь глазастый? Антон частенько по вечерам сидит на крыльце, рисуя закаты и темнеющее небо. Сашка, сын, любит зависать на чердаке, а Мирошкин пьёт чай на лавке. Кто-нибудь да посмотрит в сторону города.
Два часа Михаил мерно закрывал и открывал зеркало куском плотной ткани. С крыши он видел далёкий электрический свет, яркой звездой пронзающий тьму, но ответного мигания не дождался. Им с Татьяной оставалось только надеяться, что Владимир и Солнцев успели проскочить обратно до того, как вода затопила объездную дорогу, лента которой на одном участке вилась по низине. Дежурство у примитивного гелиографа на следующую ночь вновь не принесло результата, но четвёртые сутки робинзонады подарили узникам многоэтажного острова надежду. Намучившись с тряпкой полтора бесплодных часа, Бояров уже хотел сворачиваться, как в тёмной бездне вспыхнул и несколько раз моргнул прожектор. Раз-два-три!
– Наконец, б…, – утирая выступившие на глазах слёзы радости и облегчения, прохрипел Михаил.
Раз-два-три – повторил он световой сигнал.
– Маму вашу через коромысло, надо было азбуку Морзе учить. Кто ж знал… Ничего, вернусь, вы все у меня радистами станете. Хоть бы все живые остались…
Поморгав друг другу несколько минут, дабы удостовериться, что им всем вместе не привиделось, что это не мираж и не плод воспалённого воображения, «светлячки» утихомирились, дружно свернув деятельность, несущую свет и надежду на благополучный исход незапланированных приключений. Затушив костёр, Михаил, будто из него извлекли стержень, без сил упал на нагретую за день крышу и минут десять лежал на спине, раскинув в стороны руки и вперив взгляд в бездонный колодец с мириадами ярких искр в чёрной глубине. Ему было важно, чтобы сигнал увидели, чтобы Лиза и Санька не оплакивали отца, отправившегося в иной мир. Очень хотелось сказать, что держаться нету больше сил, коих действительно не осталось. Своих бы вытащить, не надломиться. А как же остальные? Остальные тоже важны, но не в первую очередь… Не в первую… Место рядом со спиногрызами в сердце Михаила могла занять Валентина, но не захотела, отступив в сторону, пропустив туда другую женщину. Слава богу, Татьяна здесь, с ним. Выжила бы она, останься одна, он не был уверен.
– Живём, Танюша! – Влетевший в квартиру пропахший дымом мужчина подхватил Татьяну на руки и закружил на месте. – Живём!
– Увидели? – округлила глаза девушка.
– Да! Это надо отметить.
Оставив зазнобу в покое, Михаил зажёг вторую свечу и метнулся на кухню, вскоре оттуда послышался чпокающий звук открываемой бутылки вина. В комнату Бояров возвратился с двумя до краёв наполненными бокалами.
Наутро Бояров также находился в приподнятом настроении, которому способствовал спуск в подъезде до межэтажной площадки между вторым и третьим этажами, которая ещё вчера была затоплена. За ночь вода ушла почти на два с половиной метра. Что-то напевая под нос, он возился на кухне, пока его нежная половинка предавалась воспоминаниям и кормила пернатого приблуду.
– Танюша, иди кушать! – донеслось из кухни.
Проводив взглядом зелёный горб плывущего по реке дерева, девушка застучала самодельным костылём по ламинату.