Но сил долго стоять на коленях не было. Руки были связаны, концы пальцев окоченели. Попытки их развязать ничего не дали. Изрубленная голова падала на грудь, заливая его всего кровью. Василий лёг, ногами сдвинул портянки, положил на них голову, а в шапку засунул ноги. Теперь и помирать не так страшно.
Вдруг, некоторое время спустя, послышался скач верхового, который, спустившись в лощину, проезжал по дороге мимо Кублякова. Василий чуть приподнялся и узнал мужика из села Максимовки Алексея Пимочева. Он неоднократно приходил молоть хлеб к ним на мельницу. Кубляков знал, что Пимочев воевал на стороне антоновцев, но ему очень хотелось выжить.
— Алексей, — слабо позвал его Кубляков.
Пимочев вздрогнул, подъехал поближе к лежавшему и спрыгнул с коня.
— Василий, ты ещё жив?
— Да, жив. Развяжи мне руки. Мне неудобно лежать. Да и скажи ты мне, пожалуйста, за что вы меня изрубили? Ты же сам знаешь, что я никогда никому ничего плохого не делал.
— Я в этом не участвовал, — отвёл глаза в сторону Пимочев. — И когда узнал, что вас хотят зарубить, то поскакал, чтобы заступиться, да не успел.
— Развяжи всё-таки мне руки, — снова попросил Кубляков.
Но Пимочев вновь вскочил в седло и уже сверху крикнул:
— Зачем? Тебе всё равно умирать.
И поскакал дальше.
Кубляков тихо застонал и лёг на спину. Он снова остался один в ночной безмолвной лощине. Потерял сознание. Привёл его в чувство какой-то шум. Он открыл глаза. Со стороны деревни раздавался топот многих человеческих ног и слышались голоса. Хотел было опять приподняться, но его покинули последние силы. Люди подошли сначала к старшему Кублякову, затем к Василию. Окружили его со всех сторон.
— Василий, ты жив?
Кубляков не узнал мужской голос, но ответил:
— Жив пока. Развяжите мне руки, мне больно.
Крестьяне вдруг замолчали, стали о чём-то перешёптываться друг с другом. Постояли ещё немного и ушли. И вновь в лощине установилась тишина, как в могиле. И вдруг — вороний крик.
— Прилетели, стервятники, — одними опухшими губами зашептал Василий. — Я ещё не ваш, врёте.
Всё это время братья и сестра Кубляковы бегали по Орловке в поисках лошади, чтобы привезти тела отца и брата домой. Но никто им так и не решился дать свою лошадь, боясь последующей за этим расправы. Из всей деревни дерзнул лишь один крестьянин, Морозов. Кубляковы и не знали, как его благодарить.
Минут через двадцать к Василию подошла ещё одна группа людей. Так же, как и первая, посмотрела на Василия, поинтересовалась, жив ли, поговорила с ним и так же ушла. Василий понял, что они просто боятся забирать его: видимо, им пригрозили антоновцы. Впрочем, ему теперь уже стало всё равно. Тела своего он уже не чувствовал. Он замерзал.
Но вот вновь бегут люди, вновь окружают его, склоняются к нему, спрашивают, жив ли. Будто издевались. Василий открыл глаза, еле слышно ответил:
— Живой.
Наконец-то ему стали развязывать руки, надели на руки перчатки, на ноги носки. Ещё один крестьянин укрыл его шинелью. После этого, посоветовавшись между собой, они решили нести Василия на руках домой. Несли его с трудом. Пиджак, используемый носильщиками, как носилки, был коротким. Подхватят его под голову, Василий чуть не плачет:
— Ребята, бросьте, вы разрываете мне раны.
Опустят ниже, у Кублякова голова болтается и мешает им идти, при этом, углы пиджака выскальзывали из перчаток, а нести без перчаток тоже невозможно — руки моментально замерзают. Но, несмотря на это, у них даже мысли не возникало бросить Василия. Почти полдороги уже прошли, когда перед ними остановилась подвода с братьями Кубляковыми. Обрадовавшись, что Василий жив, они переложили его в подводу и помчались домой. Внесли его в избу, положили прямо на пол посередине комнаты, передали в заботливые руки матери и сестры, а сами вернулись в лощину за телом отца.
Но какие муки ещё раз пришлось испытать Василию, когда он в тёплом помещении стал согреваться! Всё внутри него дрожало. Дрожал каждый нерв, каждый кусочек тела. В то же время в отмороженных частях щемящая боль становилась всё более невыносимой. Он стал кричать.
— Снегу, снегу принесите! Тело разотрите! И печь затопите.
Сестра мигом выскочила во двор, принесла в ведре снег и стала растирать. Мать подбрасывала в печь свежие дрова. Обе в голос плакали, причитая. От снега Василию стало легче и он попросил положить его на кровать.