— Какой человек был! — поддержал Муса.
— Ещё бы! Они от своего имени деньги чеканили!
Муса поднял голову, повеселев:
— Я доныне храню горсточку, не расходую; нуждаюсь, а храню: она мне дороже, чем мешок серебра, эта горсточка.
Но гость остерёг хозяина:
— Лежи тихо, дядя Муса!
И продолжал рассказывать Назару:
— Разве это не ободряло нас?! О! Мы видели: не год, не два, а целых тридцать лет держится этакое царство. Маленькое, с ладонь, а никто не может его осилить! Это давало и нам силы. О!
Муса хотел было что-то сказать, но закашлялся и снова опустил голову, глядя куда-то в сторону запавшим глазом.
— Устал? — спросил Назар.
— Отдохни! — предложил гость. — Лекарь ходит?
— Ничего, сейчас отдышусь. Ходит.
— Чем лечит?
— Лежать, молчать. На солнце не лежать, а на ветерке. Чёрного винограду не есть, а белый. Баранину не есть, а курятину… Когда меня принесли…
— А кто? Я ещё не слыхал, — сказал гость.
— Землекоп. Землю там копали. Вечером, когда я отдышался, он видит: я в память пришёл. Закинул меня на закорки и донёс. А как звать, не знаю: по-персидски не понимает, по-джагатайски не понимает. А куда нести, понял. «К персам?» — спрашивает. «Неси!» — говорю. Когда донёс, тут я ему свой дом указал. Как его звать, не знаю: там их больше сотни согнано землю рыть, а откуда, не знаю… Когда меня принесли, кожи у меня на спине не было, одни клочья. Кликнули лекаря. Он травы нажевал, наложил на мою спину, сразу отошло. А какой травы, не знаю. Третий день, как снял с меня траву. «Теперь, говорит, ветерок нужен, прохладный ветерок, — кожа нарастать будет». Твой подручный, брат Назар, нашу речь понимает? А то я говорю, говорю, а не знаю!
— Понимает, брат Муса.
— Хорошо! — И Муса, устав, закрыл глаза.
— Борис, сходи принеси винограду белого. Надо нам больного попотчевать.
И объяснил гостю:
— А то мы сюда шли — про болезнь его не знали.
— Да и я не сразу услыхал! — ответил гость.
Борис пошёл было, но вернулся и кинул на своё место мешок.
— Я тут оставлю, дядя Назар.
— Оставь.
Муса не понял их языка, открыл глаз в спросил:
— О чём это он?
— Пустое, мешок. Мы с ним шли чистого песку поискать, зернистого.
— А! Возьмёшь сколько надо, на том дворе есть. Сынок тебе вынесет.
— А как же та битва сложилась? — спросил Назар у гостя.
— Битва? Я уж говорил: наш Тимур тогда монголу Кутлуг-Тимуру служил. Потом повздорили они. А когда сын того монгола Ильяс-ходжа пошёл из Семиречья на нашу землю, Тимур собрал войско, с нашим амиром Хусейном вместе; пошли они навстречу Ильяс-ходже, бить монгола. И побили бы, да бог не хотел: когда они около Чиназа встретились, такой полил дождь, вся земля размокла, одна грязь кругом. Лошади не идут, оскользаются, валятся. А у Тимура и тогда, как и ныне, весь расчёт был на конницу. Конница при такой погоде не годилась, и побил Ильяс-ходжа Тимура с Хусейном. Начисто побил! Еле ноги унесли Тимур с Хусейном, едва успели через реку Сыр переплыть. О Самарканде и думать забыли, до самой реки Аму бежали, Хусейн и за Аму перескочил, в Балхе укрылся. Вот как…
— Ну, а потом? — нетерпеливо допытывался Назар.
— Ильяс-ходжа переждал дождь в Чиназе, обсушился и через Джизак пошёл на Самарканд. Народ узнал об этом, видим — беда: наши воеводы от монголов сбежали, надеяться нам не на кого. Толпимся мы на улицах, на площадях… Выходит вперёд наш трепальщик хлопка Абу-Бекр Келави. Сзывает народ, призывает отбиваться своими силами. Мы его поддержали. Пришёл к нам и сын мавляны; пошли они в соборную мечеть. Ты, дядя Муса, помнишь? Ты тогда уже среди нас был.
— Я раньше пришёл: меня Яхья-ходжа к вам послал месяца за три до того, поразведать, не нужно ли вам чего.
— Пошли они в мечеть. Собралось туда народу тысяч десять. Много народу собралось. Сын мавляны хорошо речь сказал. Вышел перед народом в чалме, халат ремнём опоясан, на ремне — меч. Хорошо сказал: о нашей земле, о простом народе, которому честно жить не дают. О купцах, которым из города не выехать. О муллах, которым молиться не дают. Своими словами он всех соединил. Были недовольные, недовольные везде есть, да не посмели спорить, молча уползли в свои щели. А мы принялись готовить город. Стен тогда вокруг Самарканда не было. Их ещё Чингиз-хан порушил. А поставил их потом уже сам Тимур. У нас тогда строить новые стены ни сил, ни срока не было. Мы заложили снаружи все въезды в город, все улицы; оставили один въезд, на Большую улицу, от нынешних Железных ворот, с Афрасиаба. А все переулки, все выходы с Большой улицы тоже заложили. Так… Когда подошёл этот Ильяс-ходжа, прошёлся вокруг города, видит: все проезды между домами заложены, а на домах мы стоим. Попробовал было на нас кинуться, мы отбились. Он ещё, — мы ещё отбились! Если б тогда вы посмотрели, как мы отбивались! Среди нас бухарец был, Хурбек, — он так стрелял, ни одной стрелы мимо! Ни одной! А за ним и другие тянулись, друг перед другом. Дружно бились. Малые ребята и те не отставали, собирали монгольские стрелы, нам сносили. Отошёл Ильяс ходжа. Отошёл и опять вокруг города кружит. Наконец собрал свои силы и решился: ворвался на Большую улицу, а мы только того и ждали! Ударили мы с крыш, сверху, — пришельцам ни назад попятиться, ни в сторону свернуть. Сзади свои напирают, сверху наши бьют. Сами своих они там давили. Тысячи две их там полегло, пока вырвались. Постоял-постоял за городом этот Ильяс-ходжа, так и не решился на новую битву: ушёл. Но том мы с ним и расстались. Вот как это было.