Её молчание рассердило Тимура: ему должны отвечать сразу! И он нетерпеливо крикнул:
— Нравятся?
Её оскорбило, что старик кричит на неё, как на рабыню. Она громко, гневно ответила:
— Пахнут кровью сокровища!
Тимур застыл от её дерзости.
Халиль шагнул было между нею и дедом, но сдержался.
Окружающие замерли.
Лишь Тукель-ханым засмеялась, тихо, но слишком громко для наступившей тишины.
Тимур вдруг решительно нагнулся над широкой чашей, до краёв наполненной крупным жемчугом, и, запустив в глубь чаши руку, поднял полную горсть невиданных жемчужин.
Показалось, что в его зеленоватой руке жемчуг замерцал розоватым сиянием.
Одним рывком Тимур оказался перед лицом неподвижной Шад-Мульк.
Царицы попятились, ожидая, что он разорвёт её или швырнёт в неё драгоценными горошинами.
Но Тимур медленно поднёс жемчуг к её лицу, тихо приговаривая:
— На, понюхай. Если пахнет, не бери.
Шад-Мульк стояла побелевшая.
«Если не взять?.. Отклонить подарок — это, по обычаю, такое оскорбление, что… Тогда не будет надежды на согласие старика и, значит, счастья с Халилем не будет. Не взять — потерять Халиля. Взять…»
Но додумать не было времени.
Она тихо, мелко дрожала, пока принимала на растянутый край своего покрывала этот царский дар.
А приняв, отступила на шаг, чтобы иметь расстояние для поклона.
Тимур, отвернувшись от неё, глядя на весь свой гарем, облегчённо вздохнул и назидательно сказал:
— Ну, то-то!
Чуть склонив голову набок, сощурился в каком-то раздумье и, победоносный, отошёл от Шад-Мульк мимо потупившегося Халиль-Султана.
Он прошёл до конца всей залы и подождал там, стоя от всех в стороне, пока все прошлись вдоль индийской добычи.
Сарай-Мульк-ханым подошла к Севин-бей и, обняв её, пригласила:
— Пойдемте покушаем.
А проходя около безмолвно стоявших Халиля и его любимой, великая госпожа позвала девушку:
— Пойдемте и вы.
Тотчас Улугбек снова взял её руку:
— Пойдемте, пожалуйста!
И повёл её вслед за бабушкой, возглавлявшей шествие всего гарема через длинный ряд комнат, где уже собрались приглашённые Тимуром его вельможи.
Многие из них много лет подряд видели проходящий перед их рядами гарем своего повелителя. Многие из его жён, неповторимые красавицы, некогда блиставшие, как немеркнущие звёзды, отблистали, померкли, навеки упали в сухую землю Афрасиаба, погребены под куполами Шахи-Зинды. Никто уже и не вспоминает их имена.
Но эти шли мимо по персидским коврам так неприветливо, так надменно, словно владели тайной бессмертия, как вечные звёзды, и вечным могуществом, а все вельможи и знатнейшие мужи Мавераннахра, склонившиеся перед царственным шествием, были всего лишь тенями, обречёнными на такое же бесследное исчезновение, как исчезает тень, едва померкнет солнце.
Но всем им казалось, что солнце Тимура будет сиять всегда.
Он по-прежнему стоял, ожидая, пока все женщины выйдут.
Мухаммед-Султан и Халиль остались.
Старик мастер, один, заложив руки за спину, осматривал каждое из сокровищ, словно лепёшки или глиняные кувшины на базаре.
Тимуру показался забавным такой деловитый осмотр. Он подошёл к старому мастеру:
— Нравится?
— Чисто.
— Что чисто?
— Работа. Это где ж такие мастера?
— В Индии!
— А… Вон что! — вдруг испугался старик. — Тогда ясно!
— Что ясно?
— Вот это всё.
— А… — не понял его Тимур, но не хотел переспрашивать.
Он отошёл к Халилю и сказал:
— Нам не подойдёт.
Халиль предугадал решение деда и смело возразил:
— Она мне подходит. Мне, дедушка!
— А ты… Разве не мой?
— Разве семья и войско — одно и то же?
— Семья одна. От твоей жены родятся мои правнуки. А правнуков своих…
Тимур, встретив взгляд Халиля, почувствовал железное упрямство внука, и все досады этого дня готовы были вспыхнуть в приступе неудержимей ярости.
Но старик сдержал себя:
— Разве у деда нет прав на правнуков?
И, считая, что ответил внуку ясно, добавил:
— Иди.
Но когда Халиль, понурясь, пошёл было к выходу, Тимур его остановил.
— Ты что же?
— А что, дедушка?
— Этого старика прими, угости. Одари! Понял?
И когда с ним остался один Мухаммед-Султан, распорядился звать в залу своих вельмож.
Солнце уже западало, и свет в зале стал густым и прозрачным, как свежий мёд.
Вельможи, вступив в залу, пошли мимо сокровищ безмолвные, ступая по ковру неслышно, как сновидения.