Десяток трубачей в нарядных, ярких халатах то приседал под тяжестью труб, то, выпрямляясь, оглашал всю окрестность торжественным, зловещим, грозным рёвом.
Бубны поддерживали этот рёв, и казалось, стадо ревущих слонов скачет с тяжёлым топотом навстречу хозяину.
Но сквозь эти грозные могучие гулы пробилась задушевная песня свирелей, словно девичьи голоса.
И конь повелителя прошёл по устланному коврами мостику через ручей в грузные каменные ворота Прохладного сада.
Между тесными рядами голубых тополей по узкой дороге Тимур проехал к дворцу.
Большие четырёхугольные пруды, обрамленные белым мрамором, отражали густую синеву неба, а на воде плавали пунцовые яблоки.
Стая газелей пересекла дорожку, сверкнув белыми брюшками.
Огненные фазаны мелькнули в ярко-зелёной траве.
Тимур спустился с седла на руки подхвативших его слуг, и двое старых барласов, доживавших бурную жизнь в тишине этого сада, взяли повелителя под руки и бережно повели к высокому седалищу, осенённому ветвями могучих чинаров.
Он опёрся о подушку и оглядел сад.
От вековых деревьев кругом было много тени, но с севера сад был открыт ветрам, и туда, на север, с царского седалища открывался далёкий простор, до самого неба.
Тимур приметил, что далеко, в глубине этого простора, время от временя поблескивая сталью оружия, проходит большое войско.
«Нур-аддин повёл свой тюмень, — подумал Тимур, — рано вывел. Им приказано всю ночь идти. Устанут люди…»
Он поспешил отвести глаза от этой дали, чтоб другие не смотрели туда вслед за ним: не все столь зорки, как он; многие и не разглядят, кто это движется там в далёком далеке, а тем, что могут разглядеть, незачем туда вглядываться, — мало ли куда проходят войска; он один знает, куда им надо идти в этот день, когда сам он сел в тени Прохладного сада и просит гостей располагаться на большой круглой площадке, устланной плотными коврами и мягкими тюфячками.
Журчат и позвякивают струи водомётов. Гости молчат, не смея нарушить тишину сада, пока молчит хозяин. Шелестят на свежем ветерке деревья. Прокричал удивлённым голосом фазан.
— Отдыхайте! — сказал Тимур и, наломав лепёшку, начал пир.
Певец, подыгрывая себе на бубне, запел, скрытый кустами шиповника.
Из-за длинного ряда цветущих роз вышли мальчики и, хлопнув в ладоши, пошли плясать древнюю пляску, гибкие и лёгкие, улыбаясь гостям. А бубны то чётко отмеряли их шаг, то, гулко гудя, ободряли плясунов, то, замирая, чуть рокотали, словно выговаривали тайные слова.
Вдруг выскочили шуты в нелепых нарядах и, заспорив между собой, рассмешили гостей.
Несколько газелей, кем-то вспугнутых, промчались между пирующими по коврам и скрылись столь быстро, что некоторые из гостей переглянулись: «Не померещилось ли?»
В глубине сада, за деревьями, бухали барабаны и пели свирели. Улугбек, улучив время, пробрался туда.
Над поляной, окаймлённой алыми цветами шалфея, высоко протянулся тугой канат, и старик канатоходец легко шёл по своему тонкому, почти невидимому пути, словно по воздуху, вознося в небо тяжёлый пёстрый шест.
Неистовствовали свирели, ухал барабан, а старик шёл над головами гостей, следивших за каждым движением канатоходца, и вдруг:
— Ах! — дрогнули зрители, когда неприметным движением старик сбросил себя с каната, но не сорвался вниз, а только сел на канат верхом, крепко держа перед собой свой тяжёлый шест.
Улугбек прохаживался от поляны к поляне. Многие из почтенных гостей прогуливались с ним по саду.
На высоких ходулях плясали мальчики. Забавно вышагивали по земле их длинные палки, словно не мальчик наверху, а сами палки пляшут, ловко переходя между цветами; будто не мальчик ходулями, а эти разрисованные красные палки играют мальчиком, который наверху взмахивал руками и мерно постукивал, как кастаньетами, серыми камушками в красных неопрятных руках.
Факир морочил голову гостям, показывая всякие хитрости с мотком верёвок. То завязывал узелок и давал каждому проверить, крепко ли он завязан, а потом одним движением развязывал его. То разрезал протянутые верёвки и, похлопав по разрезу ладонями, показывал эти верёвки цельными, без следов разреза. То продёргивал две верёвки из рукава в рукав через халат и давал двоим гостям крепко держать за оба конца верёвок, а сам спокойно снимал с этих верёвок халат, и никто не мог понять, как это ему удавалось — снять халат, когда гости крепко держали оба конца верёвок в своих руках.
Никто не мог понять хитростей факира, но Улугбек подумал: «Надо это понять! Это очень надо понять: факир умеет, а дедушка этакого не умеет! Я научусь. Вот удивлю Ибрагима!»