– Ретлеш?
Мужчина кивнул.
– Она сказала, в её дом могут входить только дети, – дёрнула плечами Бесс.
– Она не знала… кто ты. Когда узнает – поможет.
– То же говорили и про Александера…
– Когда думали, что ты не доктор. Он всем помогает, но не докторам.
– Почему?
– Не могу объяснить. Не хочу, – Питер печально опустил голову.
– Это из-за Катрины?
Мужчина застыл и сидел так с минуту. Ребекка красноречиво перехватила в руке чемодан.
– Где дом сударыни Ретлеш?
Питер указал на узкий, почти незаметный проход между длинным серым домом и домом Александера.
– По тропке – на пригорок.
– Спасибо, – Бесс театрально поклонилась и направилась в указанную сторону.
Выслушав Ребекку, Лаура с холодом в голосе отправила девушку «к Сестре». Амварт чуть не зарычала: «Вы так и будете гонять меня друг к другу? Или это местная фигура речи, чтобы послать человека подальше?».
Лаура вздрогнула, с сочувствием посмотрела на девушку и после недолгой паузы поведала, что в городе свежа память о несчастье, с которым доктора, – а тогда из большого города Нового Седона приехало аж два врачевателя – не стали бороться. С тех пор жители полагаются только на себя.
Рассказывая это, Ретлеш почти предалась каким-то своим уютным воспоминаниям, но в последний момент осекла себя и ещё раз послала Ребекку к Сестре. «Она смотрительница нашего кладбища, и её зовут Сестрой, потому что она со всеми близка. Если кто и приютит у себя врачевателя – так это она. К тому же с ней живёт девочка, Нора. У неё доброе сердце: она попросит тебя оставить, и Сестра не откажет. Мёртвых резать – это ведь тоже работа?».
Слова местной учительницы не внушали доверия, впрочем, ничто в этом городе его не внушало.
IV
Пристанище Сестры оказалось на самом краю города – как она сама потом сказала, местные боятся мёртвых. «Как будто где-то их не боятся», – фыркнула Ребекка.
Пожилая женщина с медными волосами и веснушчатым лицом оказалась самой дружелюбной из всех, кого Ребекка встретила в тот непростой день – всё ещё холодной, но хотя бы не враждебной. Сестра положила Бесс в доме, где тело готовили к погребению. В отдельной комнате, пусть и в подвале.
Лишь присев наконец на пружинистую кушетку, Ребекка поняла, насколько устала. Теснота в груди стала жечь, а пальцы совсем онемели. Девушка уснула прямо в одежде, обняв свой докторский саквояж.
Проснулась Ребекка от щекотного прикосновения к шее. Девушка поморщилась и разлепила глаза. Над ней стояла бледная девчушка лет одиннадцати с круглыми зелёными глазами, в белом кружевном платье до колен. Стояла так неподвижно, что аптекарша решила, будто перед ней огромная кукла. Впрочем, стоило Ребекке открыть глаза, девочка в страхе отпрыгнула в сторону.
– Не мертвяк…
– Пока нет, – подняла белую бровь Бесс. Она опустила взгляд и заметила у себя на груди три цветка нарцисса.
– У тебя лицо было мёртвое, вот я и подумала…
– В этом городе умеют представляться, прежде чем начинать разговор?
– Прости. Я Нора. Обычно я только с мертвяками общаюсь, а они моё имя и так знают.
– Говоришь с умершими? Как медиум?
– Как родитель с ребёнком. Они умирают – я с ними разговариваю в последний раз, на дорогу наставляю. И им спокойнее, и их близким.
Ребекка медленно села на кушетке, отложив нарциссы. Бесспорно, такие поверья будут вставлять палки в колёса человеку науки, который рассчитывает помочь местным.
Бесс резко прижала руку к груди: настолько невыносимая боль её пронзила. Кажется, в ушах девушки знакомым ехидным голосом раздалось: «Тик-так!». Нора беспокойно вскинула руки.
– Живым не нравятся цветочки?
– Дело не в этом… Нора, скажи, пожалуйста, ты хорошо себя чувствуешь? Ничего не болит?
– Я коленки разодрала, пока копала, – Нора неловко перекатилась на пятки и приподняла края платья, показывая порванные колготки с грязными пятнами на коленях.
– Хочешь, помажу мазью, и быстрее заживёт?
– Ты как те два ворона, да? С живыми разговариваешь, чтобы им спокойнее умирать было?
– Какие два ворона?