***
Еда оказалась противно-пресная, поэтому Ребекка Амварт вышла на улицу в подавленном настроении. Пасмурность, эта вечная пасмурность уже давила на голову, словно железный купол. Из-за облаков даже не было понятно, вечер ли ещё или уже утро. Ребекка обняла себя за плечи и направилась к лабиринтам-улицам.
Ей здесь были не рады – что ж, это придётся принять. Из-за проклятия не хватит сил сбежать, пока аптекарша не излечит всех, – а если врачевателей здесь не было целых два года, скрытые болезни должны были появиться почти у каждого. Был ли смысл отрицать проклятие? Ведь не находилось рациональных объяснений ни общему состоянию Бесс, ни особенно той странной боли в суставах, прошедшей как по мановению руки…
Итак, если уж суждено было не только остаться в городе, но и исполнять свой врачебный долг, Ребекка решила начать знакомство с этим местом заново. Пройтись по улочкам, посмотреть на жителей, может, даже поговорить с кем-нибудь. В конце концов, своеобразие города манило так же сильно, как и отпугивало.
Улицы были пустынны. Люди ещё работают или уже вернулись домой, сидят за столом и обсуждают заезжую гостью? Время здесь словно застыло в густом молочном киселе: может быть, сейчас вообще была глубокая ночь, но облака способны были скрыть даже темноту?
Бродя по переулкам, Ребекка невольно почувствовала себя чужой… конечно, так ей показалось с самого начала, но теперь осознание пришло с налётом грусти. Быть где-то чужим – значит быть родным где-то ещё. Ребекка не могла сказать, что у неё было это «где-то ещё». И почему-то лишь прогулка по безлюдным улицам богом забытого городишки пробудила в девушке эти мысли, будто сам туман здесь был пропитан меланхолией. После истории с Диабло Ребекка не удивилась бы, если бы это оказалось правдой.
Девушка шла, зарываясь всё глубже в клубок мрачных мыслей, когда услышала громкие, хоть и сдержанные возмущения. Она повернулась на шум. На стыке домов, в углу стояли трое мужчин в плотных брезентовых куртках. Стояли подозрительно близко друг к другу, сунув руки в карманы и поглядывая на небо. Ребекка, не останавливаясь, посмотрела в ту же сторону, но, кроме размазанных облаков, ничего не увидела. Когда она опустила голову, мужчины смотрели уже прямо на неё, не моргая. Ребекка всё же остановилась, движимая естественным страхом одинокой женщины перед незнакомыми мужчинами. Она сделала было шаг назад, но подумала, что развернуться и уйти будет ещё подозрительнее, так что просто пошла дальше, стараясь не смотреть на мужчин, но всё ещё ощущая на себе их пристальные взгляды.
Где-то у стены раздался стон, похожий на «кто-нибудь». Бесс, уже почти миновавшая недоброжелателей, не выдержала и обернулась. Трое снова стояли к ней лицом плотной стенкой – они передвинулись так тихо, словно были луной, всюду незаметно следовавшей за человеком.
Мужик, у которого из-под шапки торчали жидкие рыжие волосы и почти не было бровей, шамкнул челюстью и сделал шаг к Ребекке.
– Ну, чего-чего, сударыня? Ты иди-иди.
Откуда-то снизу прозвучал тяжёлый вздох, и, присмотревшись, Бесс заметила человека, валявшегося в ногах у мужчин. Она тут же нахмурилась и шагнула к нему, но дорогу ей преградил высокий чумазый мужчина с бородой.
– Что непонятного? Не надо тебе сюда.
– Проходи, проходи, милочка, – бархатным голосом почти промурлыкал третий, самый пожилой мужчина – светловолосый, в очках и с меховым воротом.
Лежащий на земле замычал. Ребекка снова дёрнулась к нему, но без рвения – догадывалась, что её остановят.
– Ему плохо? – спросила она не столько с беспокойством, сколько с претензией.
– Это тебя не касается, – медленно, с закрытыми глазами покачал головой рыжий. В его голосе не было угрозы, лишь непоколебимая уверенность в своей правоте.
– Касается. Я доктор, я могу помочь!
Ребеккой руководило не благородство, а чувство собственного достоинства; она хотела доказать, что не обязана оставаться изгоем лишь потому, что она чужеземка и врачеватель. Как бы то ни было, Ребекка уже почти оттолкнула светловолосого мужчину, когда его бородатый приятель больно схватил девушку за предплечье. От него пахло гарью.
– Ах, ты доктор! Это о тебе-то предупреждал господин Иратилим? Тогда сейчас по-другому поговорим. На равных, так сказать.