– … И куда, скажи пожалуйста, я должен был тебя принести, как не сюда?
– Ты нёс? Ох… А…
– Отец не знает, Питер тоже. Зачем приходила-то?
– Да так, неважно, – в столь уязвлённом состоянии Ребекке уже не нужны были никакие ответы.
– Ну, раз неважно, тогда я пойду – по идее у меня сейчас занятия. Если отец поймает, я не стану от него ничего скрывать. Это не в моих правилах. Но попадаться не хочу.
Он в один рывок оказался у лестницы, уже положил руку на перила, когда повернулся с хитрой улыбкой.
– Вот было бы здорово, если бы ты лечила, забирая наши болезни себе, а? – и убежал.
Ребекка откинулась на подушку. Ей действительно нужно было срочно кого-нибудь вылечить, иначе сколько она протянет?
Когда к ней спустилась Сестра, Бесс с облегчением заметила, что её загорелый лоб больше не стягивал обруч напряжения. Какое бы зло ни таила смотрительница кладбища на Ребекку, оно ушло, потому что по лицу этой женщины всегда было видно, что она чувствует. Сестра призналась, что поля связаны с очень старыми воспоминаниями, которые она боится потерять в постоянно меняющемся мире, – впрочем, об этом Ребекка и сама догадалась – однако куда важнее, что обморок аптекарши помог Норе наконец «обрести голос». Она заступилась перед наставницей за свою подругу, а это, по словам Сестры, непременно должна была уметь будущая смотрительница.
Итак, к радости Норы, Ребекке было позволено остаться в доме на кладбище. А спустя пару дней вслед за Ребеккой вернулись и странные вещи.
Ранним утром Сестра вошла к Ребекке и впервые за всё время их знакомства села на кушетку. Лоб женщины вновь был изрезан морщинами задумчивости.
– Тут мёртвого принесли. Объясни, почему его семья говорит, что это ты убила его «умными словами»?
Ребекка вскочила с кровати.
– Это уже слишком! Что дальше – рога мне… Подожди, умными словами? А как выглядит этот мёртвый? Пожилой такой, желтоватая кожа, рыхлый живот? Из косарей?
Вместо ответа Сестра подняла одну бровь. «Лучше бы этим слухам оказаться просто слухами», – прочитала в этом жесте Бесс.
– Ты каждый день имеешь дело с человеческими телами и прекрасно знаешь, что убить словами невозможно, – девушка стала ковырять у себя под ногтями.
– Можно, например, так обидеть человека, что сердце остановится.
– Я не могла его обидеть – я его даже не знаю!
– Но приметы его назвала.
Ребекка вздохнула и пересказала Сестре события дня, когда потеряла сознание. Смотрительница слушала с непоколебимым спокойствием, а в конце положила руку Бесс на плечо.
– Правильно сделала, что не стала вмешиваться.
– Я пыталась! И почему правильно-то?
– Подумай, почему смотрительница кладбища говорит тебе это. Болезни – естественно. Смерть – естественно. А что ты делаешь – нет. «Если тело не справляется»… Мы не соревнуемся, кто сильней. Если человек заболел и умер, значит, так было нужно; это не делает его каким-то неправильным.
– Обычно так говорят люди, которые боятся брать ответственность за свою жизнь.
– Меня не напугал случай два года назад, когда мясо-то отравили. Это Александер стал так размышлять после трагедии, а я – всю жизнь.
– Значит, боишься потерять контроль? Сила привычки?
– Что мне близким «убитого»-то говорить? Они вроде как просят тебя выдать.
– Скажи им, что… – Бесс хотела предложить какую-нибудь подлянку, чтобы всё семейство помучилось от болезни дня два, но в последний момент осекла себя. Использовать медицину против своих обидчиков, как в прежние времена, было теперь нельзя. – Они же тебя уважают? Вот скажи им, что видишь по лицу, рукам – не знаю, чему – умершего, что он за телом своим не следил. Больше воды пить должен был, крупу для каши лучше промывать.
– Не поверят, я такую ерунду отродясь не говорила. Да даже если Нора такое смелет – не поверят.
– Значит, скажи, что докторша уже сполна получила – и врать не придётся.
– Добро, – чуть помолчав, Сестра добавила. – Я готова тебя каждый раз хоть с ложечки кормить, если будешь грохаться в обмороки от бездействия. Знания твои уважаю, но… не понимаешь ты.
– Куда уж, – наигранно пожала плечами Ребекка.
Ей стало чуточку легче от осознания, что Сестра, чей облик был окутан завесой тайны, оказалась простой старушкой, не желающей мириться с переменами.