Нора долго моргала, сосредоточенно глядя в пол. Ребекка надеялась, что не найдёт во взгляде девочки разочарование.
– Почему? – наконец спросила – с простым интересом, без осуждения – помощница Сестры.
– Ты же знаешь, что дети обычно похожи на своих родителей? И не только родителей – бабушек и дедушек тоже, так даже чаще бывает. Я чувствовала, что похожа на отца, и понимала, что мой ребёнок тоже будет на него похож. Такие… черты трудно не передать по наследству. Я решила, что лучше ему вообще не рождаться.
– Лишила его выбора.
– Это зародыш размером с дольку яблока – он не способен принимать решения.
– Но он мог вырасти и не стать таким, как твой отец.
– А мог вырасти в десять раз хуже, – Ребекка резко поднялась на ноги. – Всё, давай не будем об этом. Я рада за Кайру и Элизабет, не пойми меня неправильно. Это выбор каждой женщины, просто я свой уже сделала – какой смысл его обсуждать?
Из-за неприятных воспоминаний и разговора Ребекка не сразу заметила, что боль… ушла. Ребекка Амварт проснулась здоровой. Может, и к лучшему, что осознание пришло с запозданием – дольше была радость и гордость за себя.
***
Целых два дня Бесс могла позволить себе ходить по городу, не оглядываясь на боль. После рождения Элизабет местные наконец стали доверять аптекарше – не как равной, но это уже был прогресс. Сестра сказала, что рождение девочки в полях всегда было хорошим знаком. К мисс Амварт стали обращаться за помощью, хоть об этом и старались не распространяться. Ребекке даже пришлось сходить с Сестрой в поля, набрать трав для мазей и настоек – она не была сторонницей народной медицины, но в Роткетихриуме не было лаборатории, да и вряд ли знаний Бесс хватило бы на что-то ещё.
Случаи были лёгкие – ячмень на глазу, гематома, отит – даже медсестра справилась бы. «Но ты даже не медсестра», – напоминал скользкий внутренний голос, однако Ребекке больше нравилось считать себя единственной, к кому могли обратиться с подобными проблемами.
Возвращаясь от одного из своих пациентов, Бесс заметила девочку, стоящую лицом к стене дома, уткнувшись носом в сгиб на локте. На крохе было одно только исподнее, а на ножках – неряшливо завязанные сандалии. Сердце у Ребекки сжалось – разве ей не было холодно? Девушка подошла к ребёнку и потеребила за плечо.
– Малышка, ты в порядке?
Девочка повернулась к Бесс уже нахмуренной. Раскосые чёрные глазки смотрели чуть ли не со злобой, а тонкий, но широкий рот делал девочку похожей на дикого зверька.
– Майки. Не малышка.
– Хорошо, прости, – Ребекка убрала руку с оголённого плеча девочки, потому что та смотрела так, будто собиралась укусить. – Я только хотела спросить, не холодно ли тебе.
– Не холодно. У меня большой имутет.
– Ого, какие ты умные слова знаешь – им-му-ни-тет! Кто же тебя научил? Лаура?
Майки изо всех сил замотала головой.
– Майки, нельзя разговаривать с незнакомцами! – к ним бежал мальчик постарше в поношенном пиджачке, сильно похожий на Майки. – Вот уж не ожидал от тебя…
– Она не не… знакомец, – девочка насупилась ещё больше.
– Да уж вижу, – мальчишка поджал губы.
– Ну, спрашивай, я же вижу – хочешь, – скрестила руки на груди Ребекка.
– А Вы тоже дантист?
– Она не он! – крикнула Майки.
– Майки права, я не дантист.
– Тогда кто? Иммунолог? Эндокринолог?
– Весьма странный набор специальностей ты выбрал, малец… – Бесс вкрадчиво заглянула мальчику в глаза. – Осмелюсь предположить, что они как-то связаны с докторами, которые были в этом городе два года назад. Я права?
– Она не он! – Майки стала теребить, по-видимому, брата за рукав пиджака. – Зачем ты с ней разговариваешь?
– Ты первая начала!
– Так, малец…
– Митчелл, – мальчик улыбнулся, но улыбнулся явно в испуге – об этом говорили широко распахнутые глаза и поджатые плечи.
– Очень приятно. Никто не хочет мне рассказывать, что случилось здесь два года назад, что теперь весь город терпеть не может таких, как я, врачевателей. Раз уж ты, Митчелл, проговорился, не поделишься ли подробностями?
– Не надо! – девочка обратилась прямо к Митчеллу.