Каждый пациент приносил с собой историю. О городе. О людях. О былом. Однажды в приёмную, поддерживаемый под руку Младшим Вальдемаром, ввалился пациент. Пожилой мужчина с желтоватой кожей, ломкими седыми кудрями и светлыми глазами, которые сильно выделялись из-за синеватых кругов. Мужчина прихрамывал и держался за поясницу.
Ребекка немедленно уложила его на кушетку, однако на её вопросы он не отвечал, хотя, вроде, был в сознании. Лишь стрелял взглядом в Деми, так что Бесс пришлось попросить того покинуть приёмную. Правитель неохотно послушался.
Быстрый осмотр тут же пролил свет на недуг пациента: боли в пояснице, покрасневшие суставы пальцев ног, болезненное мочеиспускание…
– Подагра, – проговорила скорее для себя аптекарша.
– Знаю, – невесело ответил человек, которого звали Густав.
– Вас лечил сударь Кипс? Подождите, я найду Вашу карту.
– Не надо, не тратьте время. Не найдёте. Я не лечился.
– Вот как? Потрясающе. И почему же, если Вы знали о болезни? Вам известно, чем чреваты осложнения при подагре?
– Да. Но я не хотел тревожить Айзека.
– Значит, ничего Вам не «известно», потому что – к сведению – своим бездействием Вы рано или поздно потревожили бы могильщика.
Густав вздохнул. Вид у него и впрямь был такой, будто он с точностью до минуты знал, когда покинет этот мир.
– Да понимаете… Айзека хоть Старший и прислал, но близок он был всё-таки с Младшим. А Младший… Вам известно, что произошло здесь семь лет назад?
– Не имею ни малейшего понятия.
«И не желаю иметь», – говорил тон аптекарши, пока та медленно клала ногу на ногу, готовясь к невнятной болтовне, так необходимой, кажется, каждому пациенту в этом городе.
– После обвала во Рту Младший отгородился от Шахт: собрал людей и начал строить свой город исследователей – таких же, как он, в основном, то бишь по местным обычаям, но со временем разные стали приезжать. Вы удивитесь, доктор, какое удовольствие получают люди ума от простого физического труда, хотя для тяжёлой работы всё равно пришлось просить помощи у шахтёров, и с этим возникли проблемы. Младший ведь обвинял и своего отца, и даже самого Седона в смерти Катрины, и так вот решил показать, что всё может быть иначе. Тихие исследования вместо добычи глины, послабления и всяческие блага от нашего сердобольного… кому такое не понравится? Ясное дело, Старшему: они с сыном уже многие годы не ладили. Суть-то в чём… Старший был щедр, очень щедр. Щедрее Младшего. И за ним стояли сильные люди. Мы – нет, некоторые из нас, – кто отстоял город для Младшего, продолжали устраивать погромы, чтобы отец мог заявиться сюда со словами: «Ну, что же ты, сынок, распустил их. Не готов ты пока править», – и остаться. А Младший… наш Деми, он ведь был готов. Хороший он человек. Это я плохой. Нет у меня стыда! Пойти на такую подлость после того, как…
– Неужели ещё одна история?
– Нет уж, выслушайте! Это было давно, ещё когда Старший только Шахты открыл. Мы тогда совсем полоумными были, устроили невесть что: людей в страхе держали и думали, что за это заслуживаем настоящую власть. Так вот я лично госпожу Чиприк – первую, естественно – в сарае держал, пока мои дружки выдвигали Старшему условия. И плевать нам было, что маленького Деми от матери отлучили, и что он не увидит её никогда…
– Закончили? – вздёрнула белую бровь Бесс прежде, чем мозг нарисовал мрачную картину. – А теперь коротко и то, что имеет значение для меня: Вы сменили сторону в гражданской войне и теперь жалеете об этом?
Плечи Густава осунулись, он со звуком выдохнул. То ли равнодушие Бесс так осекло его, то ли силы покинули его, стоило исповеди закончиться.
– Можно и так сказать. Но лучше «продался».
– И поэтому решили схоронить себя заживо. По Вам плачет система нашего правосудия: сам согрешил, сам и умер, гениально. Вот что! Деми Вас ждёт, и я не выпущу Вас, пока не окажу должную помощь. Можете хоть голову пеплом посыпать, но наплевательски относиться к своему телу я Вам не позволю! Вы хоть представляете, сколько незримых усилий требуется, чтобы поддержать в Вас жизнь? А Вы так просто её губите!
Разумеется, Ребекка говорила это из-за проклятия – состояние несчастной мисс Амварт не зависело от того, озвучил ли больной свою проблему. Однако пламенная речь, кажется, произвела на Густава впечатление.