Возможно, эта деревня всё же отличалась от своих сородичей слишком уж обильной растительностью: высокая трава всех оттенков зелёного обрамляла дорогу и тропки; вьющиеся лозы свисали с заборов, стен домов и деревьев, а корни этих самых деревьев служили местным лавочками и даже верёвками для сушки белья. В какой-то момент Ребекка пожалела, что не стала ботаником, потому что в этом месте растений было, похоже, больше, чем людей. Даже хижина, которую предложили Ребекке, была выстроена между двумя массивными деревьями, похожими на переплетённые клубки канатов. В душе девушка была в восторге от столь необычного жилища, но ей пришлось брезгливо отказаться и уйти искать другой ночлег, чтобы на сцену мог выйти мистер Шмидт.
Первый посетитель явился в хижину, когда Ребекка уже в образе учёного аптекаря раскладывала ингредиенты для ампул по полочкам. В дверь постучали так сильно, что она задрожала.
Пациентом оказался огромный человек с широкими волосатыми руками и круглым детским лицом. Он пыхтел, сжимал и разжимал кулаки, теребил расстёгнутую пуговицу расшитой у ворота рубахи. Когда Шмидт объяснял мужчине порядок процедуры, тот стал сопеть совсем уж громко, и аптекарю пришлось со снисхождением перейти на более простой язык. Гость не умел писать, поэтому не сразу понял, что отвечать на вопрос «Вы правша?». Он оживился, лишь когда его спросили о работе – таким образом мистер Шмидт собирался определить преобладающую руку, но посетитель уже готов был рассказать всё о своей лесопилке.
Когда же дело дошло до самой процедуры, гость, несмотря на свой гигантский рост и толстую кожу, так нервничал, что невольно дёргал рукой. Он до последнего тянул с началом операции, рассказал Шмидту, что девятнадцать лет знал меру и только вчера забуянил, и что это жена отправила его к чудотворному аптекарю.
Тут следовало отметить, как мистер Шмидт держался при посетителях. С мистером Ди был особый случай, когда обстоятельства диктовали аптекарю темп беседы и раздражали нервы. Обычно же Шмидт имел на людей почти гипнотическое влияние; будь он лечащим врачом какого-нибудь госпиталя, наверняка пользовался бы популярностью у пациентов и уважением у коллег. В манере общения Шмидт совмещал усталость и безразличие с вежливостью и участием. Смотря на него, люди думали, что аптекарю давно положен был отдых, а он продолжал работать – ради них, разумеется. Такая жертва располагала к откровениям.
Проведя операцию почти в полевых условиях – в хижине стоял один только покосившийся диван, – Ребекка получила свои пять медяков и, отогнув край расстеленной ей же клеёнки, села на диван, со вздохом вытянула ноги. Помимо, действительно, усталости с дороги и свежих воспоминаний о шести одновременно погибших жертвах – Ребекка, как всегда, успокаивала себя тем, что свою смерть они навлекли на себя сами, – этот посетитель высосал, кажется, последние силы из субтильной девушки. Он напомнил ей о втором муже матери, больше известном в дебрях памяти Ребекки как «тот, с кого всё началось». После мерзкого поступка, который Ребекка силилась забыть, отчим тоже слёзно винился, что не думал опускаться так низко. Недостаточно искренне, как и этот большой ребёнок. «Стыд – это дань, которую пьяницы платят своим близким за неудобства», – вывела для себя Ребекка.
Она не заметила, как сначала прикрыла глаза рукой, затем повалилась на бок, подогнув под себя ноги, а потом и вовсе уснула. В такие моменты никакой мужской костюм не мог скрыть её женственности, поэтому, боясь разоблачения, Ребекка всегда спала очень чутко.
И потому, когда в этот раз её разбудил стук в хлипкую дверцу, она подскочила так быстро, что перехватило дыхание. Ребекка наскоро протёрла глаза и оправила халат и брюки. Новые посетители уже ожидали приёма аптекаря-чудотворца.
Приняв за день ещё троих, Ребекка вновь повалилась на диван, не сдержав в этот раз усталого стона. Ноющая головная боль, оставшаяся от самого первого деревенского посетителя, так и не проходила, а даже привела за собой сдавленность в груди и холод на кончиках пальцев. «Пять лет – всего пять лет кочующей жизни! – неужели этого достаточно, чтобы довести молодой организм до переутомления?». Жалость к себе нашёптывала положительный ответ, и, убеждённая этой мыслью, Ребекка провалилась в очередной поверхностный сон.