Тея оказалась обычной темноволосой девочкой со вздёрнутым носом. Разве что взгляд у неё был уж слишком мудрым для юных лет, и сидела Тея, как полагается живой легенде – высоко подняв голову и с достоинством сложив руки на коленях. Ребекка с любопытством прищурилась, глядя на этого необычного ребёнка.
– Мне передали, ты приболела, Тея. Не расскажешь, в чём дело?
– Плохое идёт, как чувствую. Потому и ослабла. А скоро со всеми будет, как со мной.
Эти слова не были похожи на разыгравшееся детское воображение – девочка вела себя, как умудрённый жизнью старец, так что скорее Ребекка чувствовала себя здесь ребёнком.
– Плохое, значит… Что же именно?
– Как я узнаю? Это же предчувствие, оно на кончиках пальцев, в самом углу комнаты.
– И часто с тобой такое бывает?
– Было, когда родители умерли. И ещё… но это про другое: каждый год тревожно в день, когда случилось восстание, даже когда я не знала, что это такое.
– Ну, это как раз объяснимо: взрослые своим настроением влияют. Жаль, конечно, что ты не можешь рассказать, что же это за «плохое» грядёт… А со слабостью твоей что делать будем? Попьёшь воду с лимоном?
– Не надо. Всё равно скоро снова болеть.
– Откуда такой пессимизм?
– Всем болеть. Тебя здесь ещё не было, но у нас зимой снег шёл – дурной знак. Всегда перед плохим идёт: два года назад было, и зимой перед восстанием, и до этого тоже.
Ребекка не придала бы этому суеверию значения, если бы не два факта. Она не сообщала девочке, что оказалась в южных графствах совсем недавно, и вряд ли взрослые стали бы вдаваться в такие подробности. Разве что Тея подслушала… В любом случае, мысль о снеге в этих местах почему-то вызывала у леди Бесс крайнее беспокойство. Наверное, потому что она по-прежнему ни при каких обстоятельствах не могла представить здешние поля заснеженными. Это казалось столь неестественным и странным, что прогнать наваждение не получалось даже твёрдыми доводами рассудка.
Девочка вдруг впала в полузабытье: всё её тело напряглось, пальцы крепко сцепились, взгляд застыл. У Бесс пробежали холодные мурашки. Она щёлкнула пальцами перед Теей, потрясла её за плечо. Малышка кивнула.
– Да. Давай воду.
Ребекке пришлось уйти, как только она дала необычной девочке воду с лимоном, недо-лекарство. Тея попросила оставить её одну, и её «свита» – шахтёры, действовавшие слаженно, будто заворожённые, – тут же выпроводила аптекаршу за дверь.
Девушка ушла с тяжёлым сердцем – болезнь Теи явно сидела на более глубинном уровне, до которого медику-недоучке было не достать. Однако невидимая хворь грызла свою носительницу изнутри, и Ребекка Амварт чувствовала, что её проклятие откликается на этот недуг.
Переполняемая тревогами, Ребекка отправилась искать Младшего, чтобы попросить лично приглядывать за Теей. «Такой добряк должен помочь хотя бы своим сочувствием».
***
Местные сказали девушке, что правитель отдыхает в клубе. Зная Деми, воображение рисовало что-то вроде музейной библиотеки – тихое, уютное место, – однако… Ребекка была до того удивлена увиденным, что даже забыла о мучивших её сомнениях.
«Клуб» представлял собой затхлое помещение с голыми стенами, где стояла старая, но богатая мебель. В углублении комнаты было некое подобие сцены, и творившееся на ней сильнее всего поразило леди Бесс: девушки в нищенских платьях (если не мешках из-под картошки), с босыми ногами, по колено покрытыми затвердевшей грязью, плясали, рьяно топая. Это было… первобытно. Вряд ли завораживающе – Ребекка не могла оторвать взгляд скорее от необъяснимого страха. Она окинула зал недоверчивым взглядом – как в таком месте мог оказаться Деми? Да мог ли? Должно быть, шахтёры пошути…
Вальдемар сидел на диване у стены и смотрел на девушек со жгучим вожделением. Вожделением, неприемлемым для столь, казалось, невинной души. Что ж, очевидно, невинность Деми лишь померещилась Ребекке. Губы сжались в тонкую полоску – подойти и молча дать градоначальнику пощёчину? И пусть взбесится проклятие – Вальдемар разочаровал Ребекку Амварт! Она была ослеплена его порядочностью и наивностью и рискнула даже надеяться на нечто… теперь уже невозможное. С мужчинами Ребекка была крайне избирательна, и даже простого похотливого взгляда простить не могла, а тут дело было не только во взгляде. Девушки на сцене выглядели унизительно – нет, униженными, – и Деми, будучи зрителем, одобрял подобное.