Мисс Амварт ещё несколько раз прерывисто вздохнула, смахнула ресницами подступившие слёзы и отвернулась.
– Пока не проводите вскрытие, сударь. Нужно получить разрешение у отца девочки.
Аптекарша вышла в приёмную комнату. Проклятие разыгралось, обжигало языками боли всё выше живота, но девушка с невозмутимым видом встала напротив подскочившего со стула Говарда.
– Ваша дочь умерла, сударь. Мы сделали всё возможное.
– Чт… И Вы так спокойно об этом говорите? Что значит «сделали всё возможное»? Почему она умерла?
– Да, спокойно, потому что смерть естественна. Конечно, смерть ребёнка… ужасна – кажется ужасной, – но законы природы равны для всех. Мы… привели Вашу дочь в сознание, пытались остановить судороги, но произошла остановка сердца. Что Вы ещё спрашивали? А, да, почему… ну, думаю, и так понятно, что из-за остановки сердца.
– Какая остановка сердца в семь лет, как это возможно? Нет, объясните, как такое возможно, почему, почему так?
– Примите мои соболезнования, Говард.
Ребекка наблюдала за осевшим на пол уже-не-отцом: как он закрыл лицо руками, как стал раскачиваться из стороны в сторону, как перестал сдерживать рыдания. Лицо Ребекки не дрогнуло.
– Мы обязаны спросить, даёте ли Вы согласие на вскрытие. Это позволит точнее установить причину смерти и предотвратить подобные случаи в будущем.
– Да срать я хотел на подобные случаи, – Говард кое-как встал на ноги и вытер лицо. – Моя дочь умерла. Моя. Дочь. Понимаете?
– Можете подумать несколько дней, сейчас у Вас…
– Делайте ваше вскрытие, мне плевать, плевать.
Говард махнул рукой и медленно, пошаркивая, вышел из лечебницы. Ребекка услышала, как позади скрипнула половица, и обернулась. Стенли подпирал плечом дверь кабинета и мрачным взглядом смотрел туда, где ещё недавно стоял Говард.
XIII
С тех пор, как Ребекку Амварт назначили врачевателем Редклэй-Майнс, в суете дней она почти забыла о проклятии. Аптекарша принимала пациентов, искала корень их болезни, предлагала посильные способы борьбы с недугами. Всё шло своим чередом, и леди Бесс перестала обращать внимание на то возникающие, то пропадающие боли.
После смерти той девочки Ребекке захотелось побыть одной. Она закрылась в своей комнатушке, занавесила окна и села на пол. Сначала она хотела опустошить мысли. Чтобы в голове совсем ничего не осталось. Однако уже скоро в полной темноте и абсолютной тишине девушка будто лучше стала ощущать своё тело: она почувствовала жар в груди, зуд в руках, покалывание в пальцах. Это не было похоже на прежнее недомогание; каждая клеточка тела словно изнывала, двигалась, ждала чего-то. И, если за всё это время Ребекка чему и научилась, так это с осторожностью принимать изменения в правилах демонической игры, в которую попала.
***
К утру возле дверей лечебницы собралась небольшая толпа. Народу было больше, чем обычно, но не настолько, чтобы Ребекка забеспокоилась об их намерениях – памятуя о Роткетихриуме. Аптекарша в раздражении просочилась сквозь измазанных глиной шахтёров и открыла дверь. Мужчины и женщины тут же повалили в проход, и Ребекке пришлось силой отталкивать их и кричать:
– Время приёма начинается через пять минут, имейте терпение!
– Нам на работу! На работу!
– Пять минут, люди, во имя всего святого!
Бесс захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тихо выругавшись. Удивительно, но Стенли уже сидел в приёмной, пусть и занимался тем, что крутил самокрутку прямо за столом. Он скользнул взглядом по Ребекке.
– Там Вас какая-то куртизанка дожидается.
– И Вам доброе утро. Какого, простите… она дожидается меня в моём кабинете до начала моего же рабочего дня?
Стенли покачал головой.
– Я не сказал, что в кабинете. У чёрного входа, за моргом.
– Распрекрасно. Что она там забыла?
Кипс пожал плечами и больше ничего не сказал, сосредоточившись на кривой белой трубочке. Леди Бесс закатила глаза.