***
Дом Младшего Ребекка посещала одним из первых. Судьба Толли и её заботливого брата была… небезразлична аптекарше. Она ни в коем случае не хотела признаться себе, что привязалась к наследникам – докторам подобная слабость была недоступна, а сама леди Бесс к тому же считала себя холодным, неприступным человеком, – но выздоровление рыжеволосой девушки было для неё своеобразным ориентиром, путеводной звездой в растущем хаосе.
Путеводная звезда потухла. Одной ночью Капитолия задохнулась собственной кровью. «Как поэтично: такая мечтательная – и ушла во сне, чтобы никогда не просыпаться от своих грёз», – думала Бесс, но произнести это вслух не осмелилась. Она и уйти хотела как можно скорее, но ноги будто приросли к полу.
Смотреть, как Деми принимает смерть младшей сестры, было нестерпимо тяжело, почти физически тяжело. Казалось, всё, что было в этом человеке, разом покинуло его: он сгорбился, схватился за край стола искривлёнными пальцами, вжал голову в плечи и долго и беззвучно рыдал, только и успевая набрать в лёгкие воздух. Даже фигура градоначальника будто потеряла цвет. Ребекка не успела так хорошо узнать Капитолию и, что греха таить, самого Деми, не знала, какие горести прошлого связывают брата и сестру, какие повседневные ритуалы дороги их сердцу, и всё же сейчас она жалела, что так и не научилась утешать людей.
Ребекка решила помочь, как могла: устроила для Толли полноценные похороны, в то время как большинство людей или хоронили в братских могилах, или оставляли гнить на улицах – аптекарша неустанно повторяла, что так жители делают хуже только себе, но местным нечего было ей ответить. Они делали это не специально, не из суеверного страха, а просто потому, что не успевали хоронить всех.
К похоронам Деми так и не оправился. Он заметно исхудал, а краснота вокруг глаз выглядела по меньшей мере удручающе. Градоначальник стоял над ямой, покачиваясь, и за всё время не проронил ни слова. По его наполненным слезами глазам было видно, что он хотел, что в нём скопилось столько боли, но то, что могло её выразить, безвозвратно сломалось.
Ребекка боялась, что эта утрата скосит Младшего; в конце концов он сам потом признался, что ненавидит себя за то, что до сих пор не заразился… Однако иммунитет этого человека оказался гораздо крепче, чем могло показаться на первый взгляд. Бесс даже задумалась над тем, чтобы сделать из его крови экспериментальную сыворотку.
***
«Иммунитет – то немногое, что есть в Деми от отца», – полагала Ребекка, пока к ней в лечебницу не постучался Старший. Сам, без посыльных. К тому времени эти забитые трупами комнаты едва ли можно было назвать «лечебницей», впрочем, и сам Старший не был похож на себя прежнего: толстые щёки обвисли, утягивая за собой нижние веки, губы потрескались, на виске пульсировала вена.
– Давай мне лекарство, Бесс, я так больше не могу, – Вальдемар звучал, как испорченная временем пластинка: в ней по-прежнему угадывалась старая мелодия под названием «Власть», но то, как она исказилась, вызывало лишь жалость.
– Господин Чиприк, думаете, если бы у меня были лекарства, я стала бы их утаивать?
– Дай лекарство!
Вальдемар был слаб, но ещё в своём уме. Просто он не привык к боли и не собирался прикрываться стойкостью. Бесс устало вздохнула – хотела бы и она быть настолько прямолинейной.
– Где у Вас очаг?
– Какой очаг? У меня голова раскалывается на тысячи кусочков, мать вашу!
«Раз ещё может кричать – всё не так плохо».
– Покажите, где болит сильнее всего.
Старший указал на макушку, и от его пальца остался красный след.
– Я могу сделать Вам массаж, если хо…
– Да не помогает эта дрянь, дай мне лекарство! Ле-кар-ство!
– Все препараты закончились задолго до того, как Вы заболели. Я ничем не могу помочь.
– Смоги! Пожалуйста!
Амварт возвела взгляд к потолку. Даже если бы она хотела помочь, было ли это в её силах? Возможно – но лишь возможно, – болезнь повредила кору мозга – в таком случае чисто теоретически могла помочь трепанация… Вот только сестёр милосердия не учили столь сложным операциям. Тем более недоучившихся сестёр. Ребекка ведь до сих пор даже вскрытия делать боялась. Всё, что она умела…