Вопреки опасениям и надеждам Ребекки Амварт ходучка оказалась страшнейшим из бедствий. Само название теперь казалось дурацким, потому что хворь губила всех, к кому прикасалась. За восемь дней карантина не было ни одного случая выздоровления. По улицам больше не блуждали заражённые – блуждать стало некому. Некому было и останавливать нарушителей комендантского часа, ибо все патрульные давно умерли, как и добровольцы, пришедшие на их места. Да и нарушителей не находилось – даже мародёров, всегда слетавшихся на лёгкую добычу, скосила чёртова ходучка.
Редклэй-Майнс замолчал. Ребекка не удивилась бы, если бы узнала, что в городе остались лишь она и Вальдемар Чиприк – теперь Единственный. И всё же, очевидно, был кто-то ещё. Кто-то таки нашёл в себе силы для преступления: на десятый день карантина Ребекка обнаружила у себя в кабинете разбитое окно, вырванную с петель дверцу шкафчика и пропавший запасной скальпель.
Несмотря на безысходность ситуации, Ребекка решила сообщить о краже Деми. Вот только, когда аптекарша вошла в незапертый дом, она поняла, кто и зачем взял её затупленный инструмент…
Смерть Деми оставила иные чувства, нежели кончина его сестры. Там, где над Толли горевало сердце, по Вальдемару плакал разум: у градоначальника был исключительный для людей у власти ум, совмещённый с простотой и терпимостью. Имей этот добрый человек возможность править городом, не изгрызаемом эпидемией, он добился бы блистательных успехов и на долгие годы оставил пример для преемников. Это хотелось увидеть, потому его смерть казалась такой несправедливой и досадной.
Было бы лукавством сказать, что в этой эпидемии никто не выжил – была Ребекка. Да, её тело беспрестанно болело, иногда кровь шла носом, но она не заразилась. Она знала, что не заразилась, и знала, почему. Она смотрела на проклятие, теперь летавшее где-то рядом, и мысленно кивала ему в знак… уважения? По крайней мере было понятно, что проклятию по каким-то причинам было выгодно сохранять жизнь своей носительнице, так что оно, вопреки всем законам проклятий, укрывало леди Бесс от когтей ходучки. И Бесс тоже было это выгодно.
Она осталась одна. Круглые глиняные домики, размытые дорожки, «Букет вкусов» и гротескно-огромный клуб окружили своей пустотой, своим холодом. Но Ребекка Амварт знала, что не может оставаться одна. Проклятие срослось с ней не просто так; оно ждало. Бесс ощущала его предвкушение на кончиках пальцев.
Потом Бесс поняла, что проклятие не предвкушает, а указывает. Девушка стояла у окна, и у неё болели глаза, жгло грудь, а, когда она отвернулась, прошлая боль уступила место новой, и холодок пробежал по спине. Что-то тянуло Ребекку в определённую сторону, и аптекарша откликнулась на зов. В конце концов, что ей ещё оставалось?
Часть третья. Терминальная стадия. XV
Предчувствие вело Ребекку Амварт незнакомой дорогой, и это давало надежду: значит, ходучка не доползла до Роткетихриума, где всё-таки были хорошие люди.
Когда Ребекка миновала Шахты и вышла на пути для грузовых вагонеток, она поняла: её ждёт Новый Седон. Почти мифический город, о котором говорили вполголоса. Самый большой город южных графств, где живёт Симеон Седон, о котором если и говорили, то благоговейным шёпотом. Настоящий город – Ребекка не сомневалась, что это он, когда увидела вдалеке почернелые очертания, высокие каменные стены вместо тоненького заборчика посреди глуши.
У массивных железных ворот с грубой резьбой стояли двое мужчин в идеально выглаженной серо-синей форме. Завидев Ребекку, они одновременно, с удивительной точностью сделали шаг друг к другу, преграждая путь.
– Сударыня, проход в город закрыт. Вы разве не видели табличек по дороге?
– Добрый день. Не видела, я… сегодня несобранная. Почему закрыт?
– Карантин. В городе уже месяц бушует пульсус инк… инкуи…
– Пульсус инкуэтус, – закончил второй мужчина. Его товарищ сжал губы и слегка покраснел.
Ребекка, напротив, побледнела.
– И здесь карантин?
– Прошу прощения, не понимаю, о чём Вы, сударыня.
– Вы не слышали? Редклэй-Майнс… – Бесс даже не знала, как сказать, что целый город пал от болезни. – В Редклэй-Майнс тоже все заразились.