Ребекка не понимала, как столь разные люди не просто работали вместе, но, кажется, были самыми близкими друзьями. Впрочем, многое было непонятно Ребекке: например, Дэниель целыми днями «работал», и работа его, видимо, заключалась в том, чтобы сидеть с важным видом и иногда записывать что-то в свой блокнот. А чем мог помочь в борьбе с эпидемией дантист? Артур, этот великан, выполнял для Окнада мелкие поручения, носясь по заражённому городу без какого-либо страха. Конечно, когда не отвлекал иммунолога нелепыми занятиями: карты, перекусы, чтение газетёнок… Формально Дэниель занимал должность главного доктора в госпитале и, следовательно, в городе, но он никак не препятствовал подобному, а значит, одобрял безделие.
Тем не менее налаженность работы в госпитале Нового Седона не шла ни в какое сравнение с двумя другими городами: куда меньше времени уходило на форс-мажоры, и можно было полностью посвятить себя изучению болезни. Даже забота о пациентах в какой-то мере доставляла удовольствие. Их приходило немного – большинство справлялись самостоятельно благодаря чётким инструкциям, составленным Окнадом – командовать людьми он умел и любил, этого не отнять. Те же, кто оставался в больнице, были словно оглушённые: крайне послушные и до ужаса неразговорчивые – какие там истории о городе, они боялись произнести лишнее слово.
Мисс Амварт самостоятельно осматривала заразившихся, проводила вскрытия, экспериментировала с содержимым лаборатории – здесь была даже своя фармакологическая лаборатория! Такая в чём-то монотонная работа позволяла усмирять проклятие и не расходовать силы ещё и на преодоление боли. Пусть толку от этих опытов было как от паруса в штиль, мерное «снятие слоёв» болезни, дабы проникнуть в её недра, завораживало само по себе. Ребекка перестала видеть свою миссию в навязчивом исцелении всех и каждого, что, как ей теперь казалось, сильно тормозило её в Редклэе. Проклятие напоминало, что миссия эта никуда не испарилась, однако исследовательский азарт помогал на время забыть об этой давящей ноше, и даже боль не мучила, а подстёгивала работать быстрее, усерднее.
Коллеги норовили отстранить аптекаршу от дел, но леди Бесс была готова отбиваться. Закрыли двери – она откроет силой; не слушают – разобьёт пару склянок, чтобы заметили. Девушка не прибегала к помощи Марибель Седон – не хотела оставаться должницей загадочной госпожи, – но одно осознание, что она могла это сделать, придавало сил, чтобы бороться дальше.
***
Со временем Ребекка заметила, что борется сама с собой. Дэниель и Артур пытались скрыть вовсе не плоды своей работы, а её отсутствие. Похоже, за месяц поиска ответов они потеряли всякую надежду. Сдались.
Однажды Ребекка Амварт спешно вошла в архив, где двое докторов читали или делали вид, что читают. Не говоря ни слова, Бесс стала искать что-то в шкафчиках, но, так и не найдя, со вздохом спросила:
– Где карта сударя Неввела? – это был один из первых заболевших. Давно умер, но его «дело» продолжали изучать в поисках отгадок.
Не отрываясь от старого учебника, Окнад указал куда-то наверх. Проследив за его рукой, аптекарша обнаружила потрёпанную тетрадь с новыми вшитыми страницами. Стоило Ребекке открыть тетрадь, к ногам упал лист. Амварт подняла его и цинично вскинула брови.
– «Понедельник – Кипс – сто. Вторник – Кипс – двести. Среда…», – иными словами: карточные долги.
Дэниель в один рывок оказался у Ребекки и выхватил лист. Свернул его в трубочку, подошёл к Артуру и стукнул его по голове.
– Сколько раз просил убрать… – прошипел иммунолог, всё ещё избегая взгляда девушки.
Тогда Ребекка Амварт и поняла, что двое докторов Нового Седона, над которыми не висело проклятие, давно потеряли интерес к смертельной болезни.
***
Осознание пришло неожиданно, среди ночи. Слова детей из Роткетихриума – из тех времён, когда южные графства казались просто диковинкой, а не оплотом страха и страданий. «Два ворона: один злой, другой хотел казаться злым…». И как Ребекка сразу не вспомнила, где слышала странное сочетание «иммунолог и дантист»!