Леди Бесс зашла в тупик: целые дни исследований проходили безрезультатно. Кровь Седонов ничем не отличалась от крови других жителей города – разумеется, на что ещё можно было надеяться? Более того, в крови Виктора по сравнению с остальной семьёй не нашлось ничего особенного, что подсказало бы, почему заразился именно он. Ходучка с оскалом пряталась от докторов, как одичавший ребёнок.
«У Виктора единственного в семье светлые глаза… И Толли тоже была светлоглазая, а Деми со своими тёмными бусинами не заразился – или попросту не успел, такой чувствительный! Ведь невеста его вполне поддалась заболеванию. Да бред это! Не может болезнь выбирать по цвету глаз, иначе не вымер бы весь город».
В своих размышлениях Ребекка заходила всё глубже. Она предполагала даже, что заразность зависит от характера, настроения человека, хотя это, конечно, были уже бредовые идеи. Не хотелось и отпускать догадку о причастности к этому делу Симеона. Да, он не смыслит в медицине – и что? Человек, не умеющий обращаться с оружием, с бомбой в руках становится опаснее опытного бойца, так что незнание Седона говорило лишь в пользу его возможной вины.
Дэниель иногда прерывал рассуждения Бесс своим присутствием, но этим непременно раздражал аптекаршу. Он приходил с чашкой чая, предлагал «сделать перерыв», переводил тему разговора на что-то незначительное – то есть на что угодно, кроме пожирающей город эпидемии. Когда Ребекка огрызалась на доктора, тот смотрел на неё так, словно ему была открыта главная истина в жизни, но задетая гордость брала верх, и Окнад лишь пожимал плечами и уходил.
Утренние вскрытия превратились из пугающего события в скучную рутину: в госпиталь круглые сутки приносили умерших, будто выздоровление города зависело только от этого. Может, и зависело… Может, во всём этом был какой-то скрытый смысл, который упорно ускользал от аптекарши.
***
Тело на столе было настолько большое, что его пришлось накрыть двумя простынями, но лодыжки всё равно свешивались с края – это напомнило Ребекке об Артуре. Давно не появлявшемся в больнице Артуре.
Это было неестественно. Огромный Артур Кипс, Здоровяк, который подобно каменной скале не поддавался никаким преградам и волнениям, лежал… не мёртвым, язык не поворачивался его так назвать – безжизненным. Он сразу стал слабым, уязвлённым, будто только и ждал, чтобы его пожалели. Обыкновенно хмурое лицо слегка покосилось от боли – лишь слегка… возможно, так было даже хуже.
Будто из ниоткуда позади Ребекки возник Дэниель – девушка услышала резкий вздох. Иммунолог смотрел с таким страхом, будто на столе лежало что-то, способное в одночасье уничтожить не только город, но и весь мир. Доктор отвёл взгляд, забегал глазами по комнате – как ни скрывал, было видно, что он не знает и даже не представляет, что должен сейчас чувствовать. Затем он проморгался, закусил губу и стремительно вышел из морга.
Ребекке Амварт тоже было не по себе, но не от скорби. Все трое докторов подвергались особому риску, проводя столько времени среди больных; лишь в обществе друг друга они могли ощутить хотя бы видимость безопасности. То, что среди них оказался заражённый, было недобрым знаком.
Тем не менее рука аптекарши не дрогнула, когда она делала вскрытие недавнему знакомому. Безрезультатно: характерных гнойников не было ни в желудке, ни в лёгких, ни в мышцах. «Может, это была не ходучка? – трусливо высунулась надежда. – Все так помешались на этой заразе, что и забыли: раньше люди тоже умирали». Как и иногда просыпающуюся тревогу, надежду Ребекка поспешно затолкала обратно на затворки сознания – её время давно прошло.
Леди Бесс вышла на порог госпиталя. Дэн стоял одной ногой на земле, будто застыл, уходя, облокотился на перила и закрыл лицо ладонью. Его плечи – обычно гордо расправленные, теперь же ссутуленные – изредка вздрагивали. Ребекка закрыла дверь: трудно было в это поверить, но сейчас опытный иммунолог Дэниель Окнад мог справиться со вскрытием хуже, чем самоучка Бесс.
Девушка вернулась к трупу и выдохнула. Вгляделась в побелевшее тело, в открытые органы, в застывшее лицо. Вдруг её посетила мысль… Аптекарша осмотрела зубы умершего, и действительно: отдалённо это напоминало кариес, но больше было похоже, что изнутри зубы уже превратились в пыль и почернели. Ребекка проверила свою теорию, разрезав – не без труда – предплечье. «Уже и на костях?», – такое она видела впервые, и это пугало до оцепенения. Значит, ходучка развивалась, искала новые пути к больным.