Должно быть, в последнее время каждое движение давалось Артуру с огромной болью, а он не мог ничего сделать и даже сказать… В каком-то смысле ходучка тоже была проклятием: вряд ли дантист утаивал симптомы намеренно – болезнь заставляла так поступать, внушала, что даже попытка лечения приведёт к ещё большим страданиям. Таково было предположение мисс Амварт, ведь правду узнать было уже невозможно.
***
Ребекка знала, что Дэниель собирается хоронить друга как положено, что, несмотря на эпидемию, он нашёл каменщика и заказал простое, но качественное надгробие, и исписал не один лист, подбирая эпитафию. Даже странным казалось такое внимание к смерти: разве доктор не должен быть к ней равнодушен? Возможно, поэтому девушка и пропустила похороны Кипса.
Впрочем, вряд ли Окнад держал на неё за это обиду – когда они вновь встретились в госпитале, он был вполне спокоен… Насколько мог быть «спокойным» скорбящий человек, а не было никаких сомнений, что доктор-циник действительно скорбел. Глаза его совсем потемнели от красноты, и он безразлично смотрел вдаль, когда Ребекка брала у него кровь – теперь доктора следили за своим здоровьем ещё пристальнее.
– Если всё закончится, доеду до Рта и заберу Митча с Майки, – неожиданно сказал Дэниель с непонятно откуда взявшейся решимостью в голосе. Или это была даже пресловутая надежда?
– Если, – передразнила Бесс, за что тут же получила осуждающий взгляд.
– Обязательно было это говорить?
Ребекка пожала плечами.
– Я видела, что случилось в Редклэе, а у тебя достаточно опыта, чтобы знать, какой исход наиболее вероятен.
– Вероятность зависит не только от сухих фактов! Человеческий настрой, каким бы эфемерным он ни был, тоже влияет…
Бесс равнодушно скривила рот, хотя сказанное серьёзно удивило её.
– От тебя не ожидаешь такое услышать.
На это Дэниель вздохнул и потёр лоб, на котором за последнее время углубились морщины.
– Потому что не я должен это говорить, – в возникшем молчании отчётливо слышалось имя «Артур». – Но кому-то теперь придётся.
Дэниель не просто работал усерднее; он стал жить изучением ходучки, будто всё остальное потеряло смысл – что было вдвойне странно, учитывая его прежнюю апатию. Он не ел, не вставал из-за стола – да что там, иногда вовсе не шевелился, – пачкался в чернилах и засыпал, уткнувшись в карты больных. Однажды Бесс услышала звук разбившегося стекла и, когда пришла на шум, увидела следующую картину: Дэн сидел, протянув руку в сторону стола Артура. Во взгляде застыла усталая боль, а на полу лежали осколки любимой чашки доктора.
Теперь уже Ребекке приходилось отвлекать коллегу разговорами о далёком, но тщетно: иммунолог даже не смотрел на неё, лишь изредка отмахивался, как от мухи. Дэниель запрещал выбрасывать медицинские принадлежности Артура, причём делал это с таким будничным видом, будто Кипс вышел за продуктами и скоро вернётся. Впрочем, один только халат не мог сдержать безрассудный трудоголизм учёного… Теперь стало ясно, что на это был способен лишь Артур.
***
Ребекке было боязно оставлять Дэна в госпитале одного, и всё же долг звал её. Точнее, её звала Марибель. Короткая записка, присланная с каким-то мальчишкой: «Отцу хуже».
Ни в главном доме, ни во флигеле Виктора аптекаршу никто не встретил – она даже засомневалась, не пустовал ли дом вовсе. Не ловушка ли… Невольно вспомнилась неосторожная фраза: «Пусть тогда болезнь осквернит тело Виктора», – брошенная впопыхах, за которую тут же стало стыдно. И всё же… Могли ли Седоны читать мысли, и, что куда важнее, могла ли Ребекка повлиять на течение ходучки – из-за проклятия, из-за «избранности»? На стороннее расследование, увы, не было времени; леди Бесс поспешила к изолятору.