На вид Виктору не было хуже: он так же сидел в своём полосатом кресле, подпирая подбородок кулаком. В глазах даже таилась какая-то мысль.
– Добрый вечер, Виктор.
– Здрав…
Минутный проблеск затуманился приступом кашля. Он тоже остался прежним, но лишь потому, что хуже стать уже не мог. Седон впился пальцами в подлокотник и уронил голову на колени, пытаясь вдохнуть хоть сколько-нибудь воздуха. Ребекка участливо похлопала его по спине – что ещё оставалось делать с обречённым человеком? «Почему обречённым? – обиделась надежда. – Ещё недавно ты верила, что он может стать прорывом в лечении ходучки».
«Ошиблась», – отмахнулась Бесс. Ей определённо не нравилось, что голоса в голове стали чувствовать себя, как дома.
– Я… делал… упр… – кое-как прохрипел Виктор.
– Отлично. Как успехи?
Седон помотал головой и закашлялся так, что чуть не опорожнил желудок. После этого ему как будто стало легче, и бледный мужчина откинулся на спинку, возведя взгляд к потолку. Он не молился и не боялся неизбежного, а будто спрашивал разрешения пока оставить всё, как есть.
Сейчас, несмотря на его жутко болезненный вид, было заметно, сколько в этом человеке внутренней силы – в движениях, и душевного тепла – во взгляде. А ведь он не мог связать и двух слов. Позади него на стене висели многочисленные эскизы: на каждом Виктор обнимал кого-то. Некоторых людей Ребекка узнала – это были представители правящих семей. Тем не менее это были не пафосные фамильные портреты, а всего лишь наброски, будто наследнику Нового Седона было неловко отнимать время у этих людей и даже у художника. Марибель была права: из-за кашля ни один незнакомец не мог узнать Виктора Седона как следует.
Бесс сглотнула, прогоняя эти мысли. Она доктор – ей и не нужно узнавать пациентов.
– Вы делали упражнение вместе с дочерью, да?
Виктор кивнул и слабо улыбнулся, борясь на этот раз со слабым приступом. Его взгляд просиял, видимо, от одной мысли о семье.
– Она заботится о Вас, правда?
– Как я о ней. Как её м…
Затишье кончилось. Надрывный, гаркающий кашель снова заполнил комнату.
– Нет. Я понял.
Мужчина резко встал. Так резко, как не мог встать ослабленный болезнью человек. С абсолютно ясным взглядом, даже не пошатнувшись, он пошёл к другому концу комнаты. Нет, он пошёл. Внутри Ребекки всё оледенело – она впервые видела, как это начиналось.
Однако не успел Виктор дойти до книжных полок, как свалился так же резко, как до этого поднялся с кресла. Аптекарша поспешила к нему, но, когда взяла его руку, пульса уже не было.
***
Возвращаться в главный дом было как никогда страшно. Девушка знала, что не могла остановить столь стремительную смерть – нет, не она повелевала ходучкой, что за глупое высокомерие её одолело! да и неугодна ей была такая жертва, – однако Седоны видели мир иначе и могли отреагировать самым неожиданным образом.
В доме было тихо, слишком тихо. Ни слуг, ни скрипа половиц, ни тиканья часов. Мисс Амварт поднялась на второй этаж, но и здесь даже не горел свет – хотя время было непозднее, за окном уже стемнело. «Может, ради своих великих свершений правящие умы должны просыпаться до первого рассветного луча, так что и ложатся раньше малюток?». Будто в опровержение этих насмешливых слов откуда-то справа послышался приглушённый стук.
Ребекка знала, что входит в спальню теперь уже прямой наследницы. На мгновение что-то внутри затрепетало, но девушка напомнила себе, что всего лишь идёт сообщать Марибель печальную весть.
Градоначальница сидела в кресле ровно так же, как ещё недавно сидел её отец – свесившись набок. Она не спала, но взгляд был абсолютно застывший, а дыхание – размеренное, точь-в-точь как у спящей.
Ребекка сделала ещё шаг, и что-то покатилось от её ноги, звякнув о неровный пол. Бесс прищурилась, привыкая к почти абсолютной темноте: это была бутылка. Бесспорно, бутылка, и нет, не от молока или минеральной воды. Это была прозрачная бутылка, какие леди Бесс видела ещё будучи «мистером Шмидтом» у самых «творческих» своих пациентов. И откуда такое пойло взялось в закрытом от всего мира городе?
– Б-бесс… – бормотала Марибель, даже не пытаясь встать. А хотела ли вообще пытаться? Могла ли? – Ну, что-о... Вот и нет моего папочки, да. Нет, нет, нет. Вот т-так… бывает… чувствуешь…