Собрав наши фото, забрав с полки альбом и шелковый белоснежный шарфик, что одиноко висел в шкафу, я вышел из дома, в котором меня уже никто и никогда не будет ждать...
От автора : Знаю, довольно сухо, но он такой. Не скажу, что он бесит меня полностью, я люблю каждого персонажа, но такие козлы в нашей жизни имеют место быть. Следующие пару строк о том, что было после того, как Ромина потеряла сознание.
POV Виталик
Ее боль была в каждом жесте и движении, практически осязаема, отчего и у меня все сжималось внутри. Она не рассказала мне, что произошло, не захотела или не смогла. А я не давил. Но смотреть на ее надрывы, на яростность и грубость движений я не мог. Она не плакала, не вопила и не просила жалости. Она рыдала телом, рыдала в танце, в этом была вся она. Прыжок - падение. Разбег, поворот... Неистовая, целеустремленная и безумно злая. Она как штормовой ветер носилась по комнате, и я едва успевал за всем уследить. Прыжок, она сделала великолепный элемент, просто потрясающий, я даже улыбнулся. Но в следующую секунду она вскрикнула и упала. На светло-голубых шортах появилось огромное пятно крови, и оно увеличивалось с неимоверной скоростью.
- Рома! - Крикнул я, рванув к ней, но она скрутилась калачиком, бледнея на глазах. Я быстро достал телефон и стал набирать 911 пальцами, что отказывались слушаться. Назвав адрес, крикнул, что это срочно, что у меня на руках с человек с кровотечением, приподнял ее голову, уложив на свои колени. Погладил ее, шепча, что помощь скоро приедет. Но она уже не слышала. Скорая, носилки, капельница. Больница, длинный освещенный коридор, по которому ее увозят в операционную. Я не знал, стоит ли звонить Малику, но ее матери я был обязан сообщить. Едва сумев дозвониться, объяснил ей ситуацию. Сказал, что Рома в операционной, что я пока ничего не знаю... но она нужна ей, нужна сейчас, жизненно необходима, как воздух. Та была кратка и лаконична, как и всегда, и пообещала на ближайшем рейсе прилететь к нам.
Спустя около часа ко мне подошел хирург. И знаете, вот как в фильмах, у меня аж екнуло все внутри от его хмурого выражения лица, я себе невесть что нарисовал в мозгу.
- Мы не смогли его спасти.
- Его? - переспросил я сглотнув.
- Да, мы не спасли ребенка, - спокойно сказал он.
- Какого ребенка? - побледневшими губами спросил.
- У нее был срок примерно шесть-семь недель. Открылось кровотечение, и если бы не спираль, мы бы, возможно, что-либо и сделали, но в данном случае - мне жаль. Кто вы ей? - деликатно спросил он.
- Я друг, - ошарашенно пискнул, пытаясь переварить информацию.
- Нам стоит позвонить ее родственникам? Или вы сами это сделаете?
- Я уже позвонил ее матери, все в порядке, - заверил я, и тот, хлопнув меня по плечу, ушел.
Я сел в шоке на стул, посмотрел на руки, не моргая. Ромина, моя Ромина была беременна? И теперь она потеряла ребенка, и помимо этого что-то произошло... Что за чертовщина творится?
Меня впустили в палату. Она лежала такая бледная на этих противно голубых простынях. В левой руке торчит игла от капельницы, и до подмышек клетчатый больничный плед. Я присел рядом с ее кроватью и сжал холодную руку, ожидая, когда она придет в себя.
Глава 10.
- Привет, красавица, - первое, что я услышала, открыв глаза. А повернувшись, увидела обладателя.
- Привет, Виталик, что произошло? - спросила хрипло, осматриваясь, нахмурилась, увидев капельницу, почувствовала легкую тянущую боль внизу живота.
- У тебя было кровотечение, - осторожно ответил он, явно нервничая. Я сузила глаза, требуя взглядом скорейшего продолжения.
- Может, ты хочешь пить? - спросил он. И мне очень не нравилось то, что он увиливает, на него это не похоже.
- Говори, сейчас же, - с нажимом сказала.
- Ты знала, что беременна? - спросил он. - Была... - следом тихо добавил.
Я была в состоянии крайнего шока всего пару раз за свои почти двадцать, но вот это... то, что он сказал, просто выбило воздух из моих легких. Я смотрела на него, широко раскрыв ошалелые глаза. Я беременна? Что за бред?
- Ты с ума сошел? - скептически спросила, пытаясь здраво мыслить.
- Нет, мне сказал хирург, что оперировал тебя, что ты была на шести-семи неделях беременности.
Я замолчала, слушая, как оглушительно грохочет сердце внутри. Как уши закладывает, а перед глазами все сливается в одно мутное пятно.
- Ром, - спохватился он, всунув мне стакан с водой в руки и легонько встряхнул. Помогло... Я дрожащей рукой поднесла стакан к пересохшим губам, и, отпив глоток, поняла, как сильно жаждала.
- Это невозможно... - потрясенно прошептала.
- Возможно, очень редкий случай, однако это не отменяет сего факта. Они пытались спасти его, малышка, но долбанная спираль... Мне так жаль, правда, мне очень-очень жаль.
- Я...я... в шоке, - только и смогла выдавить и моргнула, потом снова и снова. Но нет, не оттого, что плакала, или хотела плакать. Просто я затуманенным мозгом пыталась, как пазлы сопоставить события. Это было невероятно, невозможно и... больно. Становилось еще больнее. Я потеряла не только Малика, но и крохотную жизнь внутри меня, маленькое подтверждение того, что, возможно, любовь была.
- Ты расскажешь, что произошло после того, как ты поехала домой?
- Расскажу, но лишь один раз. Ты мамочке моей звонил?
- Да...
- Отлично, вам обоим расскажу. А пока просто не трогай меня, пожалуйста, - попросила и перевела невидящий взгляд в окно. Происходящее накатывало как снежный ком, хотя нет. Как лавина... тебя сметает огромной волной, и мало того, что тебя уже захоронило в завале, волны продолжают накатывать снова, глубже погружая тебя в безысходность ситуации. И чем дольше я смотрела в окно, почти не моргая, тем больше становилась похожа на манекен. Нет эмоций, нет слез, отстраненное выражение лица. Я даже думать уже не могла, просто не было сил. Зачем пытаться искать ответы, если их попросту нет?
Просидела я так долго, если честно, даже шея затекла от того, что была пару часов повернута в правую сторону. Стук в дверь... я повернулась и встретилась с взволнованными глазами мамы.
- Милая моя, доченька, как же ты напугала меня! - едва сдерживая слезы, сказала мать и присела прямо на кровать рядом со мной, крепко обняла, прижав к теплой и такой родной груди.
- Привет, мамуль, - прошептала, уткнувшись в ее плечо. Наслаждалась близостью самого родного человека, той, что никогда не отвернется, что бы я ни сделала.
- Что случилось? Расскажешь? - спросила она, взяв мое лицо в руки.
И я начала рассказ. Говорила тихо, сдержанно, но не скрыла ни детали. Все, начиная с того, как мы поссорились, как он поставил ультиматум. Как я выбрала, поехала, увидела. Сделала паузу - сглотнула и продолжила. Открылась, выворачивая душу наизнанку, выплеснула все, что чувствовала, всю свою боль. Выговорилась... долго описывая ту зияющую дыру, что образовалась внутри. Легче не стало, совсем не стало. Рассказав, я просто уткнулась маме в плечо. Мамуля заплакала, она всегда была эмоциональна у меня, пусть немногословна, но если переживала, то всем своим огромным и любящим сердцем.
- Мам, не плачь... все будет хорошо, - вымученно улыбнулась, стерев слезы с прекрасного лица.
- Моя девочка, такая взрослая, такая сильная. Даже когда тебе так больно, ты пытаешься успокоить меня. Поедешь со мной? Возьмем Виталика, отдохнешь, позагораешь. Покушаешь деликатесов. Тебе все равно около месяца нельзя будет танцевать.
А я и не стала сопротивляться, побыть рядом с матерью, забыться и сменить обстановку было самым разумным в данный момент. Виталик согласился сразу, и это очень многое значило для меня, ведь этот фестиваль был для него важен больше даже, чем мне.
Через неделю меня выписали, обколов мою несчастную попу уколами. Я кряхтела недовольно, ибо сидеть было больновато, а мама ободряюще смеялась, говоря, что у меня не попка, а ягодка теперь... И это потому, что она похожа на гроздь разноцветного винограда: синий, фиолетовый, зеленый, желтоватый. Плевать, все равно больно. Меня не оставляли одну ни на минуту, либо мать, либо Виталик всегда были рядом. И знаете, я не так сильно страдала из-за Малика, как из-за неимения возможности танцевать. Ведь теперь лишь танец остался в моей скучной жизни. О ребенке, а точнее, о его потере я старательно не вспоминала, пытаясь сказать сама себе, что это был сон, кошмар, да что угодно, но не плачевная правда. И у меня иногда получалось, а порой, прикусив кулак до боли, хотелось выть волком, глядя в окно или в потолок. И нет отдушины... нет любимого, нет танца - нет жизни. Я впадала в апатию, все становилось бесцветным и даже любимое какао не выводило меня из этой трясины, что поглощала меня глубже и глубже с каждым днем, с каждым часом. Хотя прошла ведь всего-то неделя... а время лечит, со временем забываешься, но только оно уж очень медленно стало течь, словно издеваясь, будто упивалось моей тоской и унынием.