– Что – так? – не понимаю я его.
– Развлекаешься на парковке, – как ни в чём ни бывало бросает он, намазывая очередной кусочек джемом.
– Ну, – тяну я, и отпиваю свой кофе, – наверное, не чаще, чем ты развлекаешься во всех остальных местах. Я не считала. Неужели тебя это беспокоит? – смотрю я на него в упор.
Он выдерживает мой взгляд и, помолчав, наконец, отвечает:
– Я думаю, мы с тобой одного поля ягоды.
– Это вряд ли, – говорю я. – Мне пора. Спасибо, что позаботился обо мне вчера.
Я забираю свою пачку, и прямо как есть – в одной рубашке Майкла уезжаю домой. Сегодня я ночевала в его новой усадьбе, про которую я смогла узнать много чего интересного накануне в библиотеке… Похоже на то, что он решил надолго и всерьёз обосноваться в этом старинном поместье, и мне становится интересно, что же их семья сделала с нашим большим домом в Рузаевке. По крайней мере, я слышала, что после смерти моих родителей, точнее, после их убийства, Михаил Романов забрал якобы за долги и наш особняк и планировал сделать там свою собственную резиденцию. Его же сынок, видимо, ищет себе новый дом…
Мягкая фланель согревает меня, и я понимаю, что не хочу снимать эту дурацкую пижамную рубашку. Потому что она пахнет дорогим виски, высушенными табачными листьями и кожей. Его кожей. Рассердившись сама на себя, я срываю пижаму, и тут же Китти с громким урчанием располагается на ней, сворачиваясь живым пушистым шариком, и я никакими силами не могу стряхнуть её.
– Ну ты и шлюха, – встречает меня на лекции Юлька, и я вопросительно смотрю на неё. – Мало того, что переспала с третьекурсником, так потом ещё и с Майклом Романовым уехала продолжать банкет, весь универ об этом знает, – поясняет она мне.
– А что, весь универ свечку держал? – хмыкаю я, удивляясь про себя, как быстро распространяются слухи в нашем мирке.
– Про свечку я не знаю, но Алексей вчера, когда вернулся обратно в клуб, очень недвусмысленно дал нам понять, что между вами произошло, и как он был огорчён твоим отъездом.
– А мы его с собой звали, он же сам не захотел третьим, – уже не могу я удержаться от смеха над такой идиотской ситуацией, и моя лучшая подружка с недоверием смотрит на меня, и я понимаю по её взгляду, что она готова поделиться очередной сплетней с остальными.
Звенит звонок, начинаются лекции, и я проваливаюсь в свои мысли, вместо того, чтобы внимательно слушать про отличия рококо от бидермайера. На самом деле меня не столько волнуют дурацкие слухи, до которых мне абсолютно нет никакого дела, сколько то, где мне взять ещё денег для операции. Сколько мне нужно танцевать для того, чтобы заработать целых семь тысяч долларов? Два, три, четыре месяца? Я не могу так долго ждать, но и не вижу выхода из этого тупика. Я уже продала всё, что у меня было, и даже если я захочу продать почку, то мне надо ещё постараться найти на неё покупателя… Так, стоп, почка. Кому нужна моя почка?
– Любимым стилем мадам де Пампадур был рококо, – доносится до меня откуда-то снизу голос преподавателя. – Она покровительствовала Франсуа Буше и другим величайшим мастерам этого направления…
Перед моим мысленным взором проплывает величественный Версаль и Трианон, где проходили роскошные балы и приёмы…
– Маркиза де Пампадур была инициатором создания «Оленьего Парка» – места, где король Людовик Пятнадцатый знакомился с юными непорочными девушками, и делал их своими любовницами с подачи своей могущественной фаворитки… – продолжает свою лекцию Горгона, и вся аудитория притихла, заслушавшись о фривольных обычаях эпохи рококо. – С тех пор «Олений Парк» стал своего рода символом развращённости нравов королевского двора…
Татьяна Ивановна рассказывает о молодых любовницах, которых потом король щедро вознаграждал перед тем, как заняться очередной девочкой, и что-то в этой истории не даёт мне спокойно сосредоточиться на своих мыслях…
– Прямо как нынешние блогерши, – шепчет мне в ухо Юлька, и присылает ссылку, открыв которую, я попадаю на сайт, где девушки выставляют свою девственность за деньги. – Где мои пятнадцать лет, – мечтательно тянет подруга, и я готова расцеловать её!
Пазл сложился. Никому на фиг не нужна моя почка, а также печень или селезёнка. Но наверняка кто-нибудь заинтересуется моей так ненужной мне девственностью, – думаю я про себя. В конце концов, если за восемнадцать лет мне так и не встретился человек, с которым бы мне захотелось заняться любовью, то пусть это будет любой чувак с деньгами, с которым я просто займусь сексом. Техническим и бездушным, впрочем, как и всё то, чем я занимаюсь в последнее время.