Но не успела. Один из воинов, по виду, ничем не отличавшийся от других, вдруг заговорил зычным сильным голосом. Слова разлетались над пляжем, отточенные и тяжелые, точно галька на берегу.
Со страхом Дора неожиданно осознала, что понимает каждое слово, хотя знала по-свански едва ли с десяток. Такова была сила поэзии.
Воины станом
Стали чеканным,
Сети из стали
Острые взяли.
Гневалось в пене
Поле тюленье,
Блистали раны,
Что стяги бранны.
Лес в ливне стрел
Железный рдел.
Эйрик с нивы жал
Славу пожал.
Стихи заглушали шум прибоя и песню Бланки, а воины, еще недавно не думавшие о битве, освободились от колдовства. Встали, снова смыкая щиты.
Скальд Эгиль Испивший Меда оказался серьезным противником.
Бланка запела громче, но Таахва что-то зашептал ей, затем, приподняв свой бубен, начал играть другой мотив. Быстро подстроившись, Бланка вплела в музыку древнего инструмента резкие звуки лютни. Таахва затянул надрывную песню на своем языке, то и дело выкрикивая вместо куплета:
— Хэйа! Хэйа! Хында-хэй! Хында хэй!
От скопившей в воздухе магии у Доры по коже побежали мурашки, ощущение было такое же, как перед грозой. Еще чуть-чуть — и ударит молния. Но напряжение нарастало, не находя выхода.
Песня и стихи будто гнались друг за другом, пытаясь поймать. Иногда крики Бланки и Таахвы заглушали голос Эгиля, иногда он перекрывал их песню своими призывами к насилию.
В такой атмосфере трудно было колдовать, но Дора все же смогла завалить воина, на которого раньше направляла магию. Теперь, когда Эгиля захватил поединок, некому стало прикрывать генвиндов волшебством, и Дора вызывала еще у двоих северян рвоту.
У лучников, похоже, кончились стрелы, а может в одном из криков Эйрика прозвучал приказ беречь запасы. В любом случае, обстрел прекратился, и «свинья» подошла к святому барьеру достаточно близко для удара мечом или копьем. Так воины и сделали: они лупили по невидимой стене секирами, щитами и даже кулаками. Кое-кто на ломанном кеттнианском выкрикивал проклятия Фрицу, особо упирая на схожесть рясы с женским платьем.
Фриц остался невозмутим, а Дора направила на одного из остряков заклинание. На сей раз, однако, удача от нее отвернулась: генвинд даже не дернулся, и Дора ощутила, как ее магии что-то сопротивляется. Похоже, воин разжился сильным амулетом, сработанным хорошим колдуном.
Досадуя, что зря потратила силы, Дора уже собралась разобраться с Эйриком, которого теперь можно было хорошо разглядеть. Но удержалась, вовремя сообразив, что уж вождь то точно обвешан амулетами, как столб в праздник Весны — цветами и флагами.
Тогда Дора выбрала воина, который особо ретиво долбил по барьеру секирой, однако не успела прочесть заклинание.
Песни, стихи и боевые кличи потонули в реве, который сотряс небо и землю. У Доры кровь застыла в жилах и зашевелились волосы на затылке.
— Идунхайм! Идунхайм! — В этом вопле не было ничего человеческого, так могла бы выть буря или грохотать обвал в горах.
Повисла гнетущая тишина, смолк даже шум прибоя, звучавший со времен первого дня Творения.
Сидевший на коленях и бормотавший свои молитвы Карл резко выпрямился. Взглянувшей в его лицо Доре захотелось задать стрекача и спрятаться в самой глубокой норе.
На лбу Карла вздулись вены, будто под кожей ползали жирные черви. Глаза налились кровью и, казалось, светились алым. Он оскалил зубы и на солнце сверкнули удлинившиеся клыки.
Побледневший как мел Фриц успел, однако, изменить барьер. В том месте, где стоял Карл, стена вспыхнула и обтекла его, выплевывая из защищенного пространства. Только тогда Дора осознала, что все это время задерживала дыхание. Со свистом выпустив из горла воздух, она расслабилась. Ведь даже берсерк не сможет сломать святой барьер, верно ведь? Верно?!
Издав еще один пробирающий до костей рев, Карл бросился к ближайшему генвинду и снес тому голову одним взмахом меча. Второй воин закрылся щитом, но Карл с легкостью пробил дерево кулаком, а вторым ударом смял противнику лицо, точно то было сделано из теста. Послышался противный хруст, с каким лопается перезрелый фрукт, и воин упал. Дора не стала смотреть, во что превратилась его голова, иначе наверняка к привычным кошмарам об инквизиторе и жаре пламени добавилось кое-что похуже.
Но даже под таким яростным натиском сваны не дрогнули, не бросились бежать, а сомкнули ряды. Прикрываясь щитами и выставив вперед мечи, генвинды превратили свою «свинью» в «ежа», лучники обрушили на Карла с десяток стрел.