Дверь домика со стенами из торфа и тростниковой крышей располагалась так низко, что даже миниатюрной Бланке пришлось нагибаться. Что уж говорить о здоровенном Карле? Он вообще забирался ползком.
Фриц на некоторое время остался снаружи, Дора, оглянувшись, заметила, что он рисует палочкой что-то на земле возле плетня. Заинтересовавшись, она подошла поближе.
— Это текст молитвы, отгоняющей зло, на церковном языке, — ответил на ее невысказанный вопрос Фриц. — Она защитит нас от влияния Адских врат, но ее хватит разве что на эту ночь… врата набирают силу…
С минуту Дора смотрела на его темную фигуру, напоминающую сейчас нахохлившегося ворона, затем вошла в дом.
Полумрак внутри не мог развеять слабый свет, пробивавшийся в единственное окошко. К чести доньи Гэйнко в единственной комнате было чисто и пахло не потом или протухшей едой, а травами. Все остальное же было, как в любом бедном доме. Грубо сколоченный стул, три табурета, жаровня и сундук.
Занавеска в дальнем конце комнаты скрывала узкую кровать, видимо, когда-то бывшую супружеским ложем. Теперь она вся досталась худому старику.
Даже если бы Гэйнко не сказала, что ее муж умирает, Дора бы сразу догадалась. Все же она с детства наблюдала, как мать лечит людей, а потом стала врачевать сама. Человека, одной ногой стоящего за гранью мира, всегда окружает особый ореол, который Дора не смогла бы описать словами. Покой, но холодный и по-своему страшный. Иногда умирающего удавалось вырвать из лап Костлявой, чаще, увы, нет.
Дон Зеру, чьем имя, как вспомнила Дора, означало «небо», уходил именно туда.
— Чем болен ваш супруг? — все же спросила она у Гэйнко на ломанном несском.
История оказалась обычной: Зеру с женой работал на маленьком огороде, вдруг у него сильно закололо в груди, и он потерял сознание.
Гэйнко кое-как дотащила Зеру до дома и уложила в кровать, с тех пор бедняга уже не мог ходить самостоятельно, говорил с трудом и угасал с каждым днем.
— Ему пять десятков с хвостиком, а в их семье все долгожители, — причитала Гэйнко, то и дело промокая глаза краем рукава и забыв перейти на элизарский. — Это все то зло, что поселилось в соседней долине. С тех пор люди стали чаще умирать, особенно дети… И все обозлились.
— Разве здесь уже не появлялись инквизиторы? — спросила Дора.
— Приходить один… совсем молодой. — Гэйнко наконец заговорила по элизарски. — Неделя уже… он уходить туда… и не вернуться.
Дора похолодела и заметила, как напрягся Карл. Если инквизитор не вернулся через неделю после того, как ушел запечатывать Адские врата, мало шансов, что он еще жив. Вот ведь, что за тупицы сидят в главном штабе инквизиторов в Несской марке? Послали одного мальчишку! Плевать на все, кроме своих интриг да дележа власти.
— Вам надо уезжать отсюда, донья Гэйнко, — сочувственно сказала Бланка.
— Сын уехать с жена и дети. Хорошо. А Зеру уже тогда лежать. Как его увозить? — Гэйнко развела руками. — Мы здесь родиться и здесь умирать.
— Как же сын мог вас бросить? — Бланка негодовала.
Но Гэйнко, казалось, восприняла произошедшее, как должное.
— Ему только мучиться с нами. Пусть живет счастливо.
Она вздохнула и снова умоляюще взглянула на Фрица, который как раз входил в дом.
— Не волнуйтесь, фрау, я провожу вашего мужа, как подобает. Пусть у меня нет с собой освященного вина и хлеба, но это — не главное. Имеет значение лишь свет в сердце, искреннее стремление к Богу.
Дора сжала кулаки: если бы под рукой были нужные травы, она бы еще попыталась что-то сделать, пусть и понимала — уже поздно. Но со смертью надо бороться до конца!
Сейчас же оставалось лишь беспомощно смотреть, как Фриц взял тонкую руку Зеру и произнес необыкновенно душевно, мягко:
— Пришло время готовиться к последнему пути, сын мой Зеру. Но ты не должен бояться, ибо Господь милостив и всегда раскрывает Райские врата для детей своих.
Зеру приоткрыл глаза, в которых уже отражалась пустота вечности, прошептал что-то, с трудом ворочая посиневшими губами, Дора разобрала лишь «Падре».
Сев на скрипнувшую кровать, Фриц глазами показал, что его нужно оставить наедине с умирающим.
Закрыв занавеску, Гэйнко осталась стоять, глядя в пустоту. Остальные не решились ее беспокоить.
Подавив блаженный вздох, Дора уселась на табурет и вытянула ноги, как бы тихо она не старалась двигаться, все же деревянные ножки под ней слегка скрипнули. Гэйнко вздрогнула, словно очнувшись ото сна, и принялась настойчиво приглашать оставшихся стоять Карла и Бланку за стол.