— Бают, не своей смертью помер. Кардинал Филипп, мол, руку приложил, чтобы своего, как там… протежу, протолкнуть.
— Протеже, — поправила Бланка, но ее голос никто не услышал, потому что Фриц воскликнул:
— Так он уже кардинал?!
Только теперь Дора поняла, что речь идет о том самом Филиппе, о котором они слышали чуть ли не на каждом углу. Теперь значит уже не архиепископ, а кардинал. Быстро поднялся, ничего не скажешь. Хотя не удивительно, если учесть, что он считался столпом веры: драконовские порядки в подчиненных ему областях, пылающие костры и все прочие радости борьбы с грехами.
Пару раз, забредя на территории под рукой Филиппа и его поклонников, четверо друзей едва уносили ноги. У Фрица с ним были какие-то свои счеты, о которых Дора предпочла не спрашивать — пусть сам расскажет.
— Да он наверняка тоже кого-то траванул, чтобы место занять, — бросил Янош и уже собрался плюнуть на пол от отвращения, но вовремя сдержался.
— В общем, новый епископ тут же стал свои порядки наводить, — продолжил Стефан. — Нашего старину Кшиштофа, попа то бишь местного, турнули, уж не знаем, что с ним сделали. Прислали нового, и тот стал все, как Филька завещал, устраивать. Слыхали мы, конечно, о таком, и в Шляхетнеске уже так, кое-где в Бруденланде и на севере Иллирии. Да не верили, думали, нас пронесет. И вот, поди ж ты. Не пронесло. Служба каждый день по три раза и несколько часов стой на коленях. Даже стариков заставляли. А когда ж работать-то? Запретили носить яркую одежду, нельзя смеяться на улице и петь. Даже женатым парам за руки взяться — ни-ни. Вон Зоську с ее парнем высекли прямо на главной площади за то, что они обнялись!
Дора ошарашено слушала и не верила, в самом деле, разве может кто-то в здравом уме придумать подобные законы? Может быть, Стефан привирает? Но Фриц, Бланка и Карл не спешили обвинять друга во лжи: с напряженным вниманием ловили каждое слово. При упоминании показательной порки Бланка охнув, прижала ладонь к губам, Карл нахмурился, а Фриц сжал под столом кулаки — Дора видела краем глаза.
— Следует сказать справедливости ради, и хорошее кое-что сделали. Со всякими лиходеями Церковь стала сурово бороться. У нас то, в долинах, такое редко водилось, все друг друга знают, коли заведется какой воришка — сразу выведут на чистую воду и вздуют. Однако в предгорьях всякое бывало, даже разбойники пошаливали. Церковная гвардия всех лихих людей переловила, вот только особо не разбиралась, кто прав, кто виноват. Стуканет сосед на соседа, что видел-де краденое добро, и того сразу в каталажку тащат. А под пытками кто хочешь в чем хочешь сознается. Костры запылали, да деревья виселицами украсились. Кучу безвинного народа перебили. Зато теперь купец с набитым кошелем по нашим дорогам может самой темной ночью в одиночку расхаживать… Предварительно отвалив налог епископу, ясен пень.
Переведя дух, Стефан хлебнул из кружки пахнущий травами настой.
— Но это еще ничего, мы в горах народ терпеливый. Однако и на нас нельзя ездить вечно. — Темные глаза Стефана полыхнули яростью. — Новый епископ не просто поднял подати, он собрался обобрать нас до нитки! Любой приплод со скотины — Церкви, деньги, вырученные на ярмарке — Церкви. Поганые блюстители морали по домам ходят, проверяют, кто что поспрятал.
Судя по выставленной на стол пище, которую во время разговора успела попробовать Дора, Стефан не прибеднялся. Рагу на поверку оказалось вовсе не мясным, а сваренным на куриных костях — один запах да бульон с пятнами жира, в котором плавают куски репы и зелень. Наверняка в рагу пошла старая курица, уже не несущая яиц.
И в целом, несмотря на громкие заверения Стефана о нарушении поста, стол на поверку оказался скудным. Кроме рагу только твердый сыр, соленые огурцы, немного хлеба, вот и все пиршество грешников…
Стефан грустно усмехнулся и продолжил с горечью.
— Вот только диво дивное, на себя-то церковники не тратили ни монетки. Все храм украшали. Конечно, там все ух как хорошо стало, серебро да золото, а нам что теперь, святым духом питаться? Не верю я, что Господь хочет себе золотую статую, когда дети голодают.
— Нет, такое могли придумать только люди, — процедил Фриц.
— Терпели мы долго, до самой осени, но не выдержали все же. У Марыськи с Гжегожем мальчишка заболел, его бы травяным отваром, медом, так церковники все забрали. А когда ему хуже стало, даже лечить святой магией отказались, мол хорошо, что мальчик маленький помрет, сразу-де в Рай к ангелам вознесется… Вот мы с мужиками собрались и отправили попа восвояси.
Стефан горделиво подбоченился.