Чем дольше Фриц говорил, тем больше едкого сарказма появлялось в его голосе, но Дора слышала скрывающийся за самоиронией надлом.
Ей хотелось как-то поддержать Фрица, в конце концов, его история была не такой уж печальной, поэтому сказала, не подумав:
— Все не так уж плохо. Зато ты сполна насладился плотскими утехами…
Дора осеклась, натолкнувшись на бешеный взгляд Фрица. И, словно бы ощутив жар его гнева, поняла, что не стоило так грубо судить.
В следующий миг Фриц совладал с собой и даже надтреснуто рассмеялся.
— Ну да, отчасти ты права — я счастливчик. У нас, мужчин, чувств ведь нет, нам лишь бы куда-нибудь всунуть свою морковку. И думаем мы тоже ей.
Дора ощутила себя виноватой, если честно, в глубине души она всегда так мужчин и воспринимала. Но быстро спохватилась и произнесла с осуждением:
— Знаешь, ты себя так ведешь, что действительно кажется, будто тем самым местом иногда думаешь.
Взъерошив волосы, Фриц улыбнулся почти искренне.
— Да уж, выставил я себя в самом худшем свете. Постарался… Можешь не верить, но когда я ушел в монастырь, то искренне хотел соблюдать целибат, мучился, чуть ли не каждую ночь видел во сне Солу и просыпался в весьма неприличном виде. Но оказалось, что целомудрие в церкви уже давно не в чести. В миру я только слышал разные слухи, а в монастыре увидел все своими глазами. У настоятеля была невенчанная жена, жившая на территории монастыря, братья регулярно ходили в бордель ближайшего города, один особо изощренный совращал юных послушников…
— Боже, какая мерзость! — Дору передернуло.
Она, конечно, знала, что многие святые отцы ведут довольно распутную жизнь. Да что там, ходили упорные слухи, что настоятель единственного в Пьетро храма хаживает ночами к одной пышногрудой вдове. Но если дело уже дошло до богопротивного мужеложства — церковь прогнила окончательно.
Фриц хмыкнул.
— Быть целомудренным среди святых отцов почти зазорно. Вот и я начал за компанию с братьями посещать веселый дом. Хотел таким образом отомстить Соле. Ха! Как будто ей было дело до того, с кем я делю постель… Постепенно я привык играть этакого распутного повесу. Не задерживаясь возле одной женщины дольше нескольких часов, я оберегаю себя от очередной любви и очередной боли. Вот оказывается, какая я тонкая натура!
Он по своему обыкновению собирался перевести все в шутку, но Дора серьезно сказала:
— Я тебя понимаю. После предательства того, кого любил, трудно начать снова верить и открыть сердце…
Фриц нахмурился.
— О, как я любил ее… Хотел жениться, мечтал о куче очаровательных детишек. Мне было плевать, что наш брак сочли бы неравным и осудили. Сола ведь дочка бедняка, который еще совсем недавно платил подати моей семье, а теперь гнул спину на герцога Заксенхаузена. Я — дворянин из древнего рода… Вот только наш род теперь славен разве что красивым гербом да девизом. Еще дед проиграл все наши владения, фамильный замок, земли — все пришлось продать Заксенхаузену. Он, в общем-то, неплохой человек, позволил нашей семье остаться в замке, отец вроде как был управляющим. Так что я не мог предложить Соле ничего, кроме своей любви. Она же мечтала о богатстве и громком титуле.
Фриц тяжко вздохнул, Дора, вся обратившаяся в слух, даже не заметила, что подалась к нему.
— Я отправился за славой и золотом в Святую Землю, — сказал так, словно ставил на самом себе позорное клеймо, Фриц. — Наверное, ты слышала о последнем Крестовом Походе?
Дора неуверенно покачала головой: слышала что-то самым краем уха, похоже, их семья тогда только-только сбежала из Василевсина и была слишком занята устройством на новом месте. Единственное, что Дора помнила о Крестовом Походе, были горькие слова отца: «Вместо того, чтобы тащиться в Святую Землю, лучше бы помогли нам оборонять Василевсин от басарцев! Но рыцарям нужна только слава, а вернианцы для них такие же враги, как язычники».
Фриц махнул рукой.
— Ладно, не копайся в памяти, об этом Крестовом Походе мне даже говорить стыдно. Но я был так молод и глуп, как может быть глуп только влюбленный. Мечтал о том, как буду разить аласакхинцев, заберу их несметные богатства… Оказалось, что в святом воинстве все либо такие же сребролюбцы, либо фанатики, готовые убивать женщин и детей, если те не хотят молиться Богу так, как, по их мнению, правильно… Единственное, что я добыл в Аласакхине — вот это!