Выручая тебя с ответами на эти вопросы, которые сыплются со всех сторон, следует, пожалуй, сказать, что в первые годы твоего последнего пятнадцатилетия в твоем поле зрения, в твоей душе и в твоих мыслях постоянно находились сыновья — старший, которого родила худая, усталая замарашка, и младший, что был рожден заботливо взлелеянной неженкой, на теле которой не было никаких рубцов и желваков или набухших вен, готовых лопнуть от распирающей их крови.
Сташек уже не был деревенским мальчонкой — постепенно освобождался от робости его взгляд, а походка становилась четче и уверенней, ноги его уже не заплетались, — ведь он был тем первым из рода Топорных, кто лишь короткое время, несколько месяцев, а может, недель, столбенел при виде города и, пожалуй, быстро забыл о тех минутах, когда ноги отказываются служить и упрямо не слушаются тебя, словно спутанные; ведь ему первому из рода Топорных довелось пережить это в детстве, и потому он быстро забыл о том, что есть в человеке нечто, способное спутать ноги, когда он прямо из деревни попадает в большой город.
Он получил от отца синюю школьную форму, кожаный портфель для учебников и все необходимое мальчишке, чтобы у него в большом городе не заплетались ноги и он не спотыкался от стыда и страха.
Приходя в интернат, ты сидел со Сташеком за столом в его комнате, просматривал его учебники и тетради, иногда вы отправлялись на небольшую прогулку, а потом ты провожал сына в интернат, и Сташек шел в свою комнату, как всегда лишенный возможности ответить на вопрос, который задавали ему любознательные товарищи, на этот невыносимый вопрос: «Почему ты не живешь у отца?»
А ты, инженер Михал Топорный, возвращался… с чем возвращался ты после визита в интернат и после прогулки с сыном Сташеком?
Быть может, с беспокойными мыслями — решая, доискиваясь, который из этих двух сыновей тебе ближе? Или с рождающимся уже предчувствием, на кого возлагать надежду и за что хвататься, если почва начнет ускользать из-под ног?
Уходил ли ты, проводив Сташека в интернат, с планами человека мыслящего и предусмотрительного, который знает — ибо обязан знать, — что в конце этих планов должен фигурировать кто-то, с кем ты мог бы связывать свои надежды? И связывал ли ты их с этим сметливым, полным жизненных сил парнишкой?
А может, ты тогда еще не думал о значении надежды и необходимости подготовить ее на всякий случай, вернее, не на всякий случай — а к тому неумолимо приближающемуся времени, когда надежда будет спасением?
Необходимо, инженер Михал Топорный, задать тебе еще несколько вопросов, касающихся твоих встреч один на один со Сташеком, не рассчитывая, разумеется, на твои ответы.
Спрашивал ли ты Сташека, когда вы прогуливались или сидели в его комнате, спрашивал ли ты его о матери, то есть о Марии, о твоей первой жене, которая внушила тебе отвращение в ту последнюю проведенную с ней ночь в отчем доме?
А если спрашивал, то как спрашивал и как тебе отвечал Сташек?
Может быть, Сташек сам, без твоих вопросов, говорил тебе о матери; и как он тогда на тебя смотрел, уже как на отца или еще как на благодетеля?
Разглядывал ли он твое лицо, твою одежду, твое пальто, твою шляпу, твой галстук, и не было ли в его глазах удивления, испуга?
Пролились ли когда-нибудь слезы во время этих ваших встреч?
Замечая на столе у Сташека большое румяное яблоко, спрашивал ли ты, откуда оно, и мелькала ли у тебя догадка, что это яблоко, наверно, с яблони, растущей в твоем родном саду?
И не это ли румяное яблоко было причиной того, что ты вдруг мысленно отпрянул в прошлое, и не привело ли оно тебя к деревьям, которые посадил твой отец, Винцентий Топорный, широколицый, небритый мужик, недолюбливавший дочерей, но зато любивший яблони, ибо он знал, что следует любить, а что нет, и что деревья любви достойны.
И не привело ли потом тебя, инженер Михал Топорный, это румяное яблоко в твою родную унылую долину, раскинувшуюся между широкой рекой и обрывом каменоломни, и как далеко забрел ты мысленно, добрался ли до хаты и комнаты, где жила в одиночестве твоя первая жена Мария, прежде чем вернулась к отцу? Достиг ли ты, отступая во времени, того места, где старый безумец, сраженный счастьем, этот блаженный, одинокий танцор, круживший по широкому, раскисшему полю, этот последний бедняк, бивший ногами оземь, словно одичавшая лошадь, этот очищенный своей юдолью, но вывалявшийся в земле, как боров, и, подобно борову, пожирающий землю, на глазах у всей деревни принимал еще один, последний удар вездесущей, неотступной, давней судьбы и обретал славу извечного страдальца; да-да, и того самого места, где этот босоногий великан, казавшийся, еще выше среди безлюдного простора, раскинувшегося от горизонта до горизонта, став хозяином земельного надела, извивался в грязи, поверженный нарастающим безумием и приливами счастья, осуществляя извечную мечту деревни, всех деревень, мечты и устремления крестьянства, которые, как бы скопившись в нем, последнем бедняке из богадельни, вырвались наружу взрывом безумия, заставившим односельчан разбежаться, словно они устрашились своей правды, обнаружившейся так обнаженно и преувеличенно; впрочем, убегали они пятясь, ибо не могли уже оторвать взгляда от земли, и руки, однажды протянувшиеся к угодьям, уже не смогли опуститься и обрести покой, и потому односельчане вернулись за этой землей, а помешанный старик лег в эту землю, и вся она перешла в его владение.