«Ежегодный «Праздник бумажного змея» состоится через десять дней, в воскресенье, 2 октября. В соревнованиях могут принять участие школьники до 14 лет (победители этой группы получат возможность участвовать в общепольских соревнованиях в Гданьске), а также все желающие, независимо от возраста и пола».
«Четырехмоторный пассажирский самолет, на борту которого находилось 19 пассажиров и 4 члена экипажа, потерпел аварию сегодня (в четверг, утром) — около Винтона. Согласно первым сообщениям, все лица, находившиеся на борту самолета, погибли».
«Летательный аппарат «Surveyor-2» достигнет Луны, но программы своей не выполнит, так как разобьется о лунную поверхность».
«Закончено следствие по делу об убийстве женщины. Убийцей оказался двадцатишестилетний Я. С. — холостой, нигде не работающий; жил на пенсию, предоставленную ему по причине перенесенного психического заболевания. Следствием также установлено, что Я. С. насиловал женщин в возрасте от 14 до 70 лет».
Я подошел к оконцу и стал смотреть на черные крыши старого города. Впервые я видел этот квартал сверху, как бы с птичьего полета. Куда ни кинешь взгляд, повсюду — ломаная черная поверхность и закопченные, когда-то красные, трубы. От чердачного окошка отвесно вниз идет щель между двумя стенами, дно этой щели — узкая старинная улочка, и отсюда кажется, будто по ней катятся людские головы. Порой машина проедет, порой — тележка с углем, подталкиваемая грузчиком. Улица вымощена булыжником, а по бокам ее — узенькие полоски тротуаров.
Почему уж не знаю, но мне вспомнился отец. Чернявый, невысокий, худощавый. Что общего у меня с тобой? Что дал ты мне? Я в обиде на тебя, чернявый, худощавый, перепоясанный веревкой человек, всю жизнь возделывавший землю. Почему ты заронил в меня только вот эту непонятную тоску, почему не наделил своим спокойствием, а, как ревнивец и скупец, забрал его с собой в могилу? Почему не наделил меня своим терпеньем, не передал сыну мужицкое долготерпенье в ту темную ночь, когда был зачат я и мои сверстники?
Та ночь все же наступила, а ведь ее могло и не быть, потому что ей предшествовала другая ночь, когда ты лежал с раздробленной ногой, а вокруг бушевала война, и прошло немало времени, пока о тебе вспомнили. Под тобой была земля, а над тобой — звездное небо. И уже тогда я таился в твоем разгоряченном теле. Если бы тебя не нашли, не было бы и меня, и этой моей тоски, с которой я никак не могу совладать. Не найди тебя тогда венгерские санитары, я бы умер вместе с тобой. Это была бы легкая смерть, потому что я умер бы, не родившись, самое трудное было бы уже позади, хотя до него ничего не было. По крайней мере, покончил бы с этим раз навсегда, безо всяких переживаний.
Но люди с носилками нашли тебя, спящего, под утро. Нарушили наш сон венгерские санитары, разбудили нас. У тебя была превосходная кровь, она быстро свернулась, образовавшаяся корка заменила повязку и остановила кровотечение.
Рана зажила, и ты был уже здоров и бодр, когда пришла та, другая ночь, в которую были зачаты мои сверстники.
Я на тебя в обиде; ты так много мог дать мне, а дал так мало. Почему ты поскупился и не наделил меня при рождении мудростью своей и силой? Полюбуйся, вот он, результат. Сидит твой сын в тесной, испускающей историческое зловоние каморке, и над ним, под ним, кругом — бумаги. А сквозь щели в стеклянной двери радио доносит причитания одного из моих современников.
Твой сын оказался слабохарактерным и поддался уговорам почтенных людей, которые выпроводили его в город. Я в обиде на тебя за то, что ты поскупился и в ночь моего зачатия не наделил меня своей смелостью. Ты оказался скупым и свою силу, ум и смелость забрал с собой в могилу.
Я гляжу сквозь чердачное оконце. На крышу соседнего дома вылезли три трубочиста с шестами и метелками; они копошатся у трубы, разводят руками, видно, сомневаются в чем-то. Один из них показывает рукой вдаль. И я смотрю в том направлении. Там вдали, где низко стелется заводской дым, — граница города. Дым этот хорошо виден отсюда, ничто не заслоняет горизонт, и взгляд словно бежит лесной просекой. Но вот что-то вырисовывается за неопределенного цвета дымом — горизонт милостив, он отодвигается, и взгляд проникает все дальше. Вырисовывается земля и простор. Узкие полоски, трепеща в воздухе, спешно занимают свои места. Земля приводит в порядок рассыпанные квадраты, прямоугольники и круги, расставляет маленькие деревца, такие маленькие, что их можно принять за людей, тем более что они двигаются и даже пританцовывают, прежде чем остановятся.