Не задумываясь, ввел я этот простор в каменные ворота города и приблизил к своим глазам. Там отыскалось множество мест, сулящих приют и спокойствие. Быстро освоившись в этих тихих уголках, я осмелел: разодрал все ведомости в мелкие клочья и выбросил в окошко. И посыпались белые как снег клочья на катившиеся внизу людские головы.
II
Я ищу дом в тихом саду. Хорошо бы, к моему саду с двух сторон примыкали тоже сады, а с двух других — открывался бы простор полей. И уж совсем хорошо, если одно поле окаймлено будет лесом, а другое — большой рекой или озером.
Поехал я в родную деревню, чтобы порасспросить там кое-кого о доме. Конечно, у меня и в мыслях не было поселиться в той избе, в которой я родился. Зачем она мне? После родителей халупа перешла к сестре; сестра и сейчас еще живет в ней, но скоро переедет в новый дом — он уж почти готов, — а старую избу разберет.
Так вот, выбрался я в свою деревню, чтобы с помощью сестры и других родственников подыскать там что-нибудь подходящее или, на худой конец, новый дом поставить.
В тот день я встал пораньше и все же чуть не опоздал на поезд: уж очень далеко от нас до нового вокзала — через четыре зоны города надо пробиться.
Сперва — через отдающие мертвечиной кварталы старого города с их вековым застойным, подвальным смрадом. Потом надо пробиться — все равно, идешь ты или едешь, — через границу старого и нового города, где обычно образуется пробка. Пробку эту создают два встречных потока людей и автомашин. Здесь пересекаются две улицы с двусторонним движением, и в результате этот перекресток, где машины и люди движутся в четырех направлениях, где тебя всюду подстерегают опасности и малоприятные неожиданности, порядком треплет тебе нервы и страшно затрудняет переход в новый район. Этот новый, опоясывающий старый город район кичится тем, что машины мчат здесь с большой скоростью, не то что в центре. Земля в том районе придавлена громадами зданий, куда более массивных, чем старые дома. И стены здесь светлее, и окна больше, сквозь них видны белые и чистые, как склепы, квартиры.
Преодолеть рубеж нового города тоже дело нелегкое. При столь оживленном движении не так-то просто попасть в соседний — новейший район. В этом ультрасовременном районе стоят дома-башни — многоэтажные, разноцветные. Тут сплошное стекло. Самые большие стекла внизу — в витринах магазинов. Из-за избытка стекла люди всегда на виду, как бы выставлены на всеобщее обозрение.
В этом районе дома еще сильней придавили землю. Смотришь на них и невольно думаешь, а выдержит ли земля такую тяжесть, не разверзнется ли? А что, если в один прекрасный день она треснет и поглотит все эти красавцы дома? И так отомстит городам, заключившим ее в каменную тюрьму.
Идти и ехать через этот район гораздо легче; здесь повсюду, не жалея и не щадя земли, пробили широкие улицы. Встречные машины разъезжаются тут без труда, и при этом для пешеходов остается достаточно места. А водителям разрешено «газануть», прибавить скорость.
К новейшему району примыкает городской парк, деревья в нем задымлены дыханием заводов; стоят эти заводы тут же за парком, занимая огромный кус земли.
В заводском районе — гул, треск, полыхают огни. Сюда доносится тонкий писк локомотива — поблизости вокзал.
Поезд тронулся. Замелькали домишки пригорода, потом и они остались позади, и внезапно выскочила земля — упругая, тугая, как резина, жаждущая высвободиться из-под каменного гнета.
Пять часов ехал я поездом и час автобусом. Дальше предстояла дорога через поля, за которыми раскинулась моя деревня.
Стояла осень, опустелые поля местами были черные, местами еще бледно-желтые, а кое-где блеклые.
Со стороны поля деревня казалась вымершей. Но я-то знал, что где-то там, в саду, за изгородью, в сарае или за углом дома, бодрствует старческий глаз с красным, как у кролика, ободком, бдительный глаз деревни; он видит меня, хотя я его не вижу, и пытается еще издали, по походке, отгадать, кто идет.
Я и без наглядных доказательств хорошо знал, что меня заметили из своего укрытия надежные стражи деревни, мудрые всевидящие старцы; старцы-люди, старцы-собаки и старцы-кошки.
И ясно мне было, что я уже не один, все больше глаз следит за мной, все кругом утыкано глазами — заборы, сады, углы домов, сараи.
За сухим, едва приметным и почти не нарушающим равнинное однообразие бугорком тянулась низкая болотистая луговина. Земля тут никогда не просыхала, полем служить не могла и навеки обречена была быть лугом. От этого тщательно выкошенного луга попахивало гнилью, как всегда в осеннюю пору.