Но весной и летом луг так и светится желтизной, весь он — как бы желтая, застывшая лава с бордовыми тенями; для родившихся в этой деревне луг — первое яркое воспоминание детства.
Такой вот застывшей, желтой лавой с бордовыми пятнами был этот луг, когда я, ребятенок, смотрел на него с того сухого бугорка. А мать невдалеке, согнувшись и повязавшись рядном, отсекала серпом верхушки стеблей молодой, не в меру разросшейся пшеницы. Кривым, острым железом, очень острым, благодаря мелким, злым зубчикам, мать укрощала охваченную безумием роста пшеницу, которая задумала погубить зерно в сочной зелени, в буйстве и великолепии красок.
Мать быстро взмахивала серпом, то и дело запихивая в рядно срезанные стебли. Казалось, она почти не выпрямляется, а голова ее словно повисла над хлебами.
Я — стареющий, лысый человек, с осторожностью переставляющий ноги, знаю теперь, сколь жестокой была та темно-зеленая, молодая пшеница. Она спешила преждевременно заколоситься, чтобы мать не успела обрезать стебли, а обрезать их надо было, чтоб не зачахли колосья. Если среди темно-зеленых узких листьев пшеницы преждевременно завяжутся колосья, стебель уже не подрежешь — поздно.
Шла борьба между растением и человеком. Кто победит? Пшеница или мать? Кто сдастся? Пшеница или мать? И у той и у другой — много помощников. На стороне пшеницы — фосфор, азот и другие силы, заставляющие ключом бить черную кровь наносной почвы. Помощники матери — крепкая спина, хороший, острый серп, ловкие руки и крестьянская кровь.
Чье терпенье возьмет верх? Терпенье пшеницы или терпенье человека? Терпенье и неуступчивость обоих, гнев и любовь обоих противостоят друг другу.
Теряет силы пшеница, теряет силы человек.
Ребенку тогда это было еще безразлично, лишь теперь глазами стареющего человека он видит все и мог бы поговорить об этом с матерью. Но как? Мать умерла, уже десять лет как ее нет в живых. Ребенок знал, что такое серп, что такое пшеница, знал, что серпом срезают верхушки пшеничных стеблей, но откуда ему было знать, что это необходимо? Он не замечал ни борьбы, ни великого сопротивления хлеба; не задумывался он и над тем, почему, если хочешь увидеть лоб или глаза матери, надо ползком протиснуться в тесное пространство между землей и материнским лицом; и почему так часто приходится заниматься этой трудной гимнастикой: пригнувшись к самой земле, задирать голову кверху, чтобы поглядеть на материнское лицо.
Медленно, с любопытством осматриваясь, ребенок сошел с бугорка и ступил на луг, босые ноги ощутили влажную, мягкую теплоту. Вблизи луг вовсе не казался желтой, застывшей лавой с бордовыми тенями; между желтыми и бордовыми цветами были довольно большие промежутки, в этих промежутках росла трава.
И в траве ребенок увидел большую серую птицу. Лежа, верней, сидя на брюшке, птица совсем не боялась людей — не убегала и не вспархивала. Ребенку пришлось снова взойти на бугорок, подползти к матери и спросить ее, почему птица не убегает и не вспархивает?
«Она мертва», — ответила мать. Так ребенок впервые на этом лугу услышал слово «мертвый», но тогда он еще не осознал его.
Птица долго лежала на лугу; но как-то задул порывистый суховей, и птица вдруг сорвалась, взмыла кверху. Она все парила, парила в воздухе, и когда была уже над луговым болотцем, ребенок закричал: «Глядите, птица летит!»
И старые люди с косами, стоявшие на лугу, громко рассмеялись.
Теперь я понимаю; они тогда кичились перед ребенком: мы, мол, знаем, что такое смерть, и никакому суховею нас не провести. Посмеиваясь, они шептались между собой: птица, мол, легкая, ведь трава съела все ее внутренности.
Они знали, что сильный, порывистый ветер наполнил пустое нутро птицы, подхватил ее и поднял на воздух, о прожорливости травы они тоже знали, и от этого знания их распирала гордость.
Они так поглощены были своей гордыней, что даже не удосужились запахнуть рубахи на груди, не утирали грязь и пот с лица и даже, испытывая жажду, не прикасались к кувшинам с водой, укрытым в тени низкорослой дикой груши.
А птица все еще парила в воздухе, а потом скрылась из глаз, и ребенок так и не узнал, улетела она или упала в болото.
III
Пришлось призвать себя к порядку. Чего ради я, пожилой человек, не свожу глаз с болотистого поблекшего луга, по которому быстро ползают холодные осенние червяки? Я ведь приехал сюда, чтобы подыскать себе дом, тихий дом в тихом саду, а вовсе не для того, чтобы воскрешать прошлое и предаваться воспоминаниям.