Описал и третью зону. «Там, — говорил я, — высокие современные дома и пропасть стекла; поэтому человек там всегда на виду, еще больше, чем в двух первых зонах».
Развертывая перед стариками панораму города и тем самым как бы вымаливая у них сострадание, я не забыл и про четвертую зону, — про домишки и деревья пригорода, окутанные дымом заводов. Даже городская окраина, которую постепенно вытесняли многоэтажные дома, была представлена мною старикам.
Но старики по-прежнему с невозмутимым видом стояли на своих тонких, кривых ногах и смотрели мне прямо в глаза.
Я выкатил на их обозрение всю огромную глыбу города. Пусть, думал я, увидят его и в вертикальном разрезе, может, хоть тогда они меня пожалеют. «По вертикали, — говорил я, — город начинается от подземной части, которая служит как бы его основанием. Там — сплетения труб, по которым тайно стекает с трудом смываемая городская грязь, а в противоположном направлении — в людские жилища — бежит вода, хитростью выкраденная у реки. Там — бетонные фундаменты и подвалы, сплошные подвалы и люки. И переплетение толстых электрических проводов и много других сооружений, вытесненных городом вниз, под землю, за неимением места на поверхности.
Подземная глыба, в которой обитают крысы, но куда порой спускается и человек, служит опорой для каменной надземной глыбы — собственно города, в котором живут люди, — а это и есть вторая зона по вертикали.
Наземная глыба, или вторая зона города по вертикали, покрыта черной чешуей крыш — собственным тяжелым небом, и оно как бы образует третью зону города, населенную грязными, ленивыми птицами, которым даже летать неохота.
Знакомя стариков с городом в его горизонтальном и вертикальном разрезе, я сказал, что архитекторы стремятся сделать город еще выше; для них, видите ли, эта каменная глыбища мала, и они высмеивают тех, кто, подобно мне, хотел бы раздробить городскую глыбу на маленькие домишки, рассеянные на большом пространстве. Они смеются над теми, кто утверждает, что стены должны боготворить деревья, а не деревья — стены. Мало того, их не устраивает, что люди, как муравьи, движутся куда им заблагорассудится, им бы хотелось, чтобы пульсирующие людские потоки двигались в определенном направлении — по горизонтали и вертикали, чтоб движение было распято на гигантских крестах.
Старики слушали мои рассуждения о городе, не шелохнувшись, и невозмутимо смотрели мне прямо в глаза. И собаки не шелохнулись, и кошки.
Под конец я сказал им, что в тихом деревенском доме хочу писать книгу — главную книгу моей жизни; в деревне я, без сомнения, напишу и больше и лучше. Но и это, как я заметил, ничуть на них не подействовало, словно отскочило от их лиц.
И хотя слова мои были как бы мольбой о пощаде, просьбой: сжальтесь, не откажите мне в тихом деревенском доме, — хотя именно это выражали мои слова, они не возымели успеха и отскочили от морщинистых, как бы из гнутой, ржавой жести сработанных старческих лиц. А может, слова отскочили от их «жестяных» лиц как раз потому, что были жалкими?
Но вот один из стариков, брат моего уже одиннадцать лет как умершего отца, дядя Миколай, приблизился ко мне, и тогда собаки, сидящие у ног стариков, оторвали зады свои от земли и встали на лапы.
Старый дядя Миколай — на нем теперь лежала забота о судьбе рода и, прежде всего, о его благополучии — задал мне, верней, бросил прямо в лицо вопрос:
— И здесь ты ищешь себе дом?
Было в этом вопросе удивление — зачаток гнева или зачаток иронии.
Остальные родственники молча стояли поодаль, но мысленно наверняка повторяли дядин вопрос; в нем, по сути дела, была гневная отповедь всех деревенских стариков.
«И не стыдно тебе бояться каких-то долбящих клювиков, декламаторов и элегантных танцоров, льстецов и крикунов, заглушающих тихий разговор? И не стыдно тебе здесь искать себе дом? Твое место — в большом городе, ты должен управлять им, а не он тобой. Для того ты и ушел туда, для того мы тебя туда вытолкали».
Потом старики обступили меня и повели садами, сквозь которые просвечивали новые красные дома деревни. Из садов и полей, так сказать, зоны стариков, детей и собак, мы подошли к новым домам, к зоне ежевечерних семейных встреч. А дальше было широкое асфальтовое шоссе, или зона молодости.
На собак цыкнули, и они остановились на границе садов и домов, хотя им очень хотелось сопровождать людей дальше. С минуту они выжидали, а вдруг позволят. Но никто не взглянул в их сторону, и пришлось покориться. А старики шли дальше и остановились у обочины ровной асфальтовой дороги, по которой их внуки ездили на мотоциклах.