Из рассказа зятя выходило, что он сражался за изгородь на нескольких собраниях и совещаниях, даже взятку кому-то сунул, да толку чуть.
Говоря о взятке, зять побагровел весь: «Видит бог, лопнет мое терпение, заявлю куда следует о том взяточнике, а если и это не поможет, другие меры приму, надо же участок сеткой огородить».
Сестра пыталась его успокоить, я тоже уговаривал, что всему-де свое время, но он был неумолим, сбить себя с этой темы не дал и все домогался, чтоб я нажал на воеводское начальство, сказал бы там: негоже, мол, это, один может купить, а другой нет, народ возмущается.
Лицо его покрылось пятнами, глаза горели зловещим огнем, а когда сестра снова попыталась успокоить его и перевести разговор на другое, он огрызнулся: «Давно у нас была бы уже эта сетка, в сарае рулон лежал бы, а то и забор бы поставил, кабы ты удосужилась за разрешением сходить в сельсовет, пока я в город ездил».
Он встал со стула, раскинул руки, поднял голову, словно ко всему человечеству обращался, и, помолчав минуту, заговорил, гневно возвышая голос:
— А чем прикажете городить новый участок? Штакетником? Нет уж, не дождетесь: скорей удар меня хватит, но штакетником городить не стану. Должна быть проволочная сетка, и все тут.
Я с трудом уговорил его сесть, он послушался. И, остыв, стал рассказывать мне про новый участок, насколько он больше старого, где будет новый сад, а где кусты смородины и крыжовника. Лицо у него сразу разгладилось, подобрело; только на виске, хорошо освещенном заходящим солнцем, пульсировала вздувшаяся жила.
Но после недолгого внешнего спокойствия — как-никак мечта осуществлялась — в нем снова взыграла злость и снова, поднявшись со стула, он возопил: «Но чем я огорожу новый участок? Штакетником? Не бывать тому!»
Повторный приступ гнева вскоре сменился выражением страдания и грусти на его лице. Вернее, грустный и страдающий он был с самого начала, еще тогда, когда дотошно и сердито рассказывал о своих злоключениях с проволочной сеткой, о долгом и тернистом пути искателя проволочной изгороди; и когда, разозлись не на шутку, говорил, что все труды пошли прахом и сетки нет как нет, вид у него был тоже страдающий и грустный.
А к концу нашего разговора он совсем приуныл и тихо, жалобно сказал: «Эх, достать бы проволочную сетку! Всем охота участки и сады ею городить, такое уж нынче время».
А толстая, червеобразная жила все пульсировала на его виске.
Я наперед знал, что скажи я ему сейчас: «Пойдем, покажи мне свой новый дом», — и он сорвется со стула, напялит картуз, толкнет дверь и стремглав помчится к своему новому красному дому; а перед домом остановится и молча будет ждать, что я скажу.
С детства знакомый с упорством крестьянских родов, с мужицким упрямством карабкающихся на стеклянную мужицкую гору, всосавший это с молоком матери, я знал, как вести себя, когда мы с зятем Юзефом подойдем к его новому дому, а чуть поодаль от нас остановится моя сестра Катажина.
Их новый дом должен сразить меня наповал. Ведь в нем воплотилась вековая мечта, которая никогда не прерывалась, потому что мертвые и живые, как в детском хороводе, держались за руки, и из уст в уста, не смолкая, передавался шепот, стихнув лишь перед новым каменным домом.
Я знал, сперва следует оглянуться назад, в глубь веков, и перед этим новым домом, алтарем рода, молча отслужить панихиду — оплакать все минувшие семейные бедствия. А уж потом можно изобразить радостное удивление и радостно воскликнуть: «Какой красивый большой дом!» После этих слов следовало взглянуть на зятя и на сестру и выразить взглядом уважение к ним за то, что они чутко уловили шепот предков и поставили дом, о котором минувшие поколения могли лишь мечтать.
И еще в этом взгляде должно быть вот что: сестра, позабудь о том, что ты худая, некрасивая и сутулая, и ты, зять, забудь, что на виске твоем набухла жила и кровь с силой ударяет в голову. Не важно, сколько лет суждено прожить вам в новом доме, и вернется ли к вам единственная дочь, которая вместе с мужем и детьми навсегда уехала в город.
Не важно, что сделают живые с этим домом, важно, что дом стоит и что он именно такой, о каком мечтали отцы.
Ты, сестра, и ты, зять, и я, мы хорошо знаем, что лишь это важно.
Мы осмотрели новый дом, и зять повел меня на участок — показать недавно посаженные им деревца. А потом мы вернулись в избу.
VI
Спали мы все в одной комнате; там стояли две кровати, я лег на одну, а они вдвоем — на другую. Ночь была деревенская — черная, непроглядная, и я не видел, как они лежат. Может, навзничь, на спине? Или оба на одном боку, и тела их как бы образуют два одинаковых совпадающих зигзага? Или, отвернувшись, один на левом, другой на правом боку?