Стоял я неподалеку от «ксендзувки», на которую уже въехал экскаватор, но мне казалось, будто меня здесь нет, будто я в Вестфалии ношу кирпичи на стройке. На этот заработок я и купил «ксендзувку».
При этих словах у Старика снова вывалилась грыжа, но он не стал ее вправлять, а оставил так — вздутую и блестящую, ярко-розовую от напряжения. Только весело побарабанил пальцами по этой поросшей редкими волосами шишке, побарабанил в такт доносившейся издалека музыке, которая становилась все громче. Наверно, хотел обратить мое внимание на эту шишку, как бы сказать мне: «Вот какой ценой купил я «ксендзувку», потому что грыжу он заработал на стройке в Германии.
Он засмеялся, и вода далеко понесла его смех, аж к зарослям ивняка, а может, и дальше — к излуке, где река сливалась с мутным, как помылки, горизонтом. Грыжа от смеха вздрагивала, напрягалась и росла прямо на глазах.
Старик снова заговорил:
«Экскаватор рыл глубокую канаву посередине поля, выбрасывая наверх какую-то странную, желтую землю. «Да пошлет тебе бог урожай на этом поле», — сказал ксендз Блажевский, когда я заплатил ему за землю.
Экскаватор уже на самой середине поля выворачивал желтую землю. «Дай тебе бог хороший урожай на этом поле», — сказал ксендз Блажевский и похлопал меня по плечу; хороший человек был этот ксендз.
Экскаватор ревел и раздирал посередке поле, выворачивая и рассыпая по полю неведомо откуда взявшиеся камни и песок. «Да пошлет тебе бог хороший урожай», — повторял ксендз Блажевский, когда я покупал у него землю.
Экскаватор дошел до конца поля, и поля не стало. «Да пошлет тебе бог хороший урожай», — сказал на прощанье ксендз Блажевский, когда я пришел окончательно расплатиться за землю.
Экскаватор повернул и с поднятым ковшом проехал немного вперед, потом снова повернул и, опустив ковш на поле Таборского, стал копать ров.
Когда-то на этом поле внезапно скончался отец Владислава Таборского, Матеуш Таборский. Его скрутила какая-то боль, он согнулся и ничком упал на пашню. Но Владислав Таборский, его сын, должен был закончить сев: лошадь не своя была, одолженная; и, перетащив отца на другое поле, он продолжал бороновать. Бросить работу он не мог: пришлось бы снова одалживать лошадь.
Люди молчали, все знали, рано или поздно это случится, потому что старый Таборский — клятвопреступник. Люди молчали, будто и не было покойника, потому что умер Таборский, клятвопреступник. Хоронили его тихо, люди помалкивали: слишком много знали, и если уж говорить, то надо выкладывать все начистоту, а именно — что Матеуш Таборский дал ложные показания, когда судился из-за этого поля, на котором умер.
Следующим на очереди было поле Томанека. Большое поле. Томанек его у Яворского купил, а Яворский — у Бугая. Говорили, бабка Бугая в подарок от помещика этот надел получила; в молодости бабка красавицей была и ходила к помещику, и вот выходила это поле. Повезло Бугаю.
Следующим было поле Гембали, хозяина той рыжей собаки, о которой теперь ничего не известно. Собака носилась по полю: Гембаля любил брать ее в поле, хотя люди этого не любили, боялись, как бы она посевы не потоптала. Но Гембаля плевал на это и всегда брал с собой собаку.
Потом экскаватор въехал на поле Яроша. Его называли мужиком-полевиком: Ярош не любил ни дома, ни усадьбы, а любил только поле. В три часа утра был он уже на поле и сидел там дотемна. Туда и еду ему приносили, недаром прозвали его «мужиком-полевиком». Теперь Ярош в городе живет. Ночным сторожем работает на складе скобяных товаров; гвозди, винты, разные металлические изделия сторожит. В форме ходит. Днем спит, а ночью эти железяки сторожит, так что теперь его и не увидишь.
За полем Яроша шло поле Мазюры. Мазюра большой любитель петь был. Его уже нет в живых. А раньше, бывало, на его поле всегда слышалось пенье — Мазюра всегда пел за работой и помощников петь уговаривал. Мазюру молнией убило. Шел он как-то лугом и пел, хотя дождь лил как из ведра. И вот в этого весельчака молния угодила.
Над нашей деревней всегда беда висела.
Дальше было поле Завартки. Экскаватор вырыл там какие-то черепа и кости. И вот понаехали молодые люди, стали их вертеть в руках, называть как-то по-чудному, хотя это были самые обыкновенные черепа и кости. Для этих молодых людей барак построили, потому что костей все прибавлялось. Молодые люди в этом бараке поселились и старательно чистили кости. В бараке стояли столы и полки, и на них разложены были белые кости.
Молодежь любила выпить; напьются и начинают драться костями. Лупят друг друга костями, а кто-то схватил аккуратненький беленький череп и запустил в одного очкарика. Говорили, наука понесла большую потерю: череп разбился вдребезги, но его потом кое-как склеили.