С полей доносился крик и скрежет.
Ангел всматривался в поля, прислушивался, обламывал ветки с цветущих деревьев и делал букеты. Чего-чего, а цветов в то время было сколько угодно.
Говорил Ангел мало. Он читал книги и что-то писал в старой тетрадке. Когда он умер и бульдозер разрушил их дом, я нашел эту тетрадку. Никому не показал ее и никому не говорил, что там написано, но тебе скажу — кому-то ведь надо сказать.
Ангел в той тетрадке писал: «Мне нравится Хелька Мазюрувна, но я ей не нравлюсь, потому что у меня чахотка и я харкаю кровью; ей Сташек Яворский нравится, он богатый и здоровый».
И еще он просил, чтобы ему не улыбались. «Не улыбайтесь мне, люди», — было написано несколько раз. Он ведь мог это сказать, а он написал и никому не дал прочесть. Откуда же людям было знать, что Ангелу не надо улыбаться?
«Я убил бы Сташека, — писал он в тетрадке, — если бы это помогло. Но Хелька все равно не полюбила бы меня, даже если бы не было Сташека».
Кто бы мог подумать, что Ангел способен убить, а вот поди ж ты, — замыслил прикончить не кого-нибудь, а Сташека Яворского.
И еще в той тетрадке он писал: «Ненавижу отца с матерью; хорошо, что у отца болит нога; так ему и надо за то, что сделал меня таким, а денег на лечение не даст».
И еще в той тетрадке он писал: «Ксендз говорит, кого бог возлюбит, того раньше к себе призывает; а я не хочу, чтобы бог меня возлюбил, я хочу подольше на земле пожить и отбить у Сташека Хеленку, и чтобы бог ее мне отдал. Я хотел бы лежать с ней в постели и видеть ее голой. Один раз я подсмотрел, как она купалась в речке; она была в длинной рубашке, Сташек купался рядом и подныривал под нее, а она смеялась. Я за кустами сидел».
И еще в той тетрадке было: «А мне нельзя купаться и по солнцу ходить нельзя. Я сижу в тени и думаю: вот бы хорошо, если бы все люди вместе со мной умерли. А может, я нескоро умру, может, моих легких и крови еще надолго хватит».
И еще он писал: «Марцин-дурачок говорит — над деревней нависла беда, и я люблю его за это. И еще он мне сказал, что сын одного мужика — его сын. Я спросил: «Какого?» Но он не ответил — не захотел. А может, соврал. Он про это никогда больше не поминал, а я не спрашивал».
И еще он писал в той тетрадке: «Говорят, здесь город построят; одни плачут, другие веселыми притворяются. Теперь мне никто не улыбается, тем лучше. Дурака уже нет в живых; его в огонь кто-то толкнул, может, тот мужик, сын которого — его сын? Люди говорят, когда Марцин упал в огонь, он крикнул: «Меня толкнул!..» — но не докончил, не успел назвать имени того, кто его толкнул — поздно было: пламя охватило его, и он страшно застонал».
И еще он писал в той тетрадке: «Люди не хотят, чтобы город строили на месте деревни. Люди хотят, чтобы город построили на песчаной равнине, а не на полях и не там, где стоят дома, заборы, сады, вербы. А я хочу. Пусть строят город там, где сады. Пусть сломают дома, сровняют все с землей и построят город; в город приедут доктора и вылечат меня; я никуда не поеду отсюда».
И еще он писал в той тетрадке: «Дурак я, дурак, нечего мне надеяться на этот город: я кровью харкаю, а город еще только начали строить, только канавы роют, а слюна у меня — совсем красная; молодые здоровые парни еще замеры не кончили, а слюна стала пенистая и совсем красная; я это вижу, потому что плюю на белые яблоневые цветы. Не дождаться мне города: или они опоздали, или я родился слишком рано».
И еще он писал в той тетрадке: «Вчера на стройке придавило молодого парня, и он помер. Парень был молодой, стройный и здоровый, а я радуюсь, потому что не люблю молодых и здоровых; они ходят в заросли ивняка с девчатами и раздевают их там. А вот умрут и не будут раздевать девчат, так им и надо, а мне чего терять — мокроту кровавую, бессмысленное глазение на стройку да ожидание города, которого мне не дождаться».
И еще в той тетрадке он писал: «Я всегда должен быть тихим и добрым, таким, как я, положено быть тихими и добрыми; когда я злюсь, надо мной смеются или жалеют меня, поэтому я всегда тихий и добрый и о бабах не говорю; заикнись я о бабах, они рассмеялись бы мне в лицо или отошли бы в сторонку и хохотали до упаду: Ангелу, мол, бабу захотелось». А мне очень хочется этого, только бабы не хотят меня. В городе с бабами легче. В городе никто тебя не знает, засмеют в одном месте — пойдешь в другое. Я жду не дождусь города, в городе легче хорониться и насчет бабы легче; если есть деньги, можно с курвой переспать, но не дождаться мне этого города, слюна совсем красная стала».
И еще в той тетрадке он писал: «Хорошо бы, отец поскорее помер; я думаю, он долго не протянет, от ноги начнется заражение крови. А потом бы мать умерла, и я бы деньги за поле получил, и дождался города с докторами и курвами».