Несмотря на то, что буквально час назад Ким плотно поел (смел все съедобное, что нашел в доме) голод снова навалился на него, как огромный зверь; он с трудом уже стоял, изо всех сил стараясь не шататься. Мужчина ощущал, что все его кости и мышцы, все без исключения, отчаянно болели. Ему казалось, что даже волосы у него были покрыты синяками. Кода он моргал, под веками вспыхивали обжигающие блики огня.
- Ты должен найти его. – приказал Галаерен. – Сконцентрируй на этом все силы верхитаев.
- Слушаюсь, мой император. – Ким опустился на колено. Встал, покинул спальню, вышел в сад, планируя срочно забежать на дворцовую кухню и что-нибудь съесть.
- Два серебряка, чешуйчатый ублюдок. - Илакима догнал Ариман. – Ты проиграл. Я переспал с прекрасной Еленой, она сдала свои девственные бастионы на второй день моего рабского ухаживания и ползания у ее ног. Заносчивая тварь! Я не привык унижаться. – Ари вспыхнул голубыми глазами. – Два дня! Но я уболтал ее и она убежала из-под опеки ее толстяка папаши... Но я за это так отодрал ее! Жестче, чем шлюху за пять медяков! Как она визжала и стонала! А ты сомневался!
- Просто повезло, — проворчал Ким, вытаскивая монеты из кармана. Он и не сомневался в успехе Ари, хотя молоденькая герцогиня слыла очень строгой и неприступной девушкой. – А я думал, у тебя избранная появилась? Любовь там и тяга, ну, невыносимая, вместе навеки.
Ариман улыбался.
- А как же, конечно навеки. Ну, всегда можно совмещать приятное с полезным, тем более, у нас был спор. Тут вопрос чести! А своей честью я дорожу в отличие от тебя, чешуйчатый червяк-переросток.
- Доброе утро или добрый вечер? — спросил Ким, ухмыляясь. — Еще не ложился или уже встал? Нечасто увидишь благородного этелинга так рано.
Ариман хохотнул. Все-таки он был чертовски обаятелен. Этот мужчина так радостно встречал каждый новый день, как будто не ждал от него ничего, кроме счастья, и в его компании жизнь каким-то чудесным образом казалась ярче и привлекательнее.
- Да вот, все я в трудах, в заботах, скоро баиньки пойду. Притомился уже. А ты, дружище, заболел что ли?
- Нет, я просто так выгляжу.
- Ну-ну, выглядишь ты интересно. Как рука?
- Отлично. – радостно улыбнулся Ким.
- Ну и правильно. Слушай, ты вырос что ли? – засмеялся Ариман, - ты какой-то огромный стал или я от бремени ответственности к земле пригибаюсь. И сапоги, братец, наконец новые приобрел.
- Это я от зависти. Пора и мне красавцем таким становиться, как ты, хотя все мои попытки жалки, куда мне до тебя! – отшутился Ким. Сапоги действительно пришлось срочно приобретать. Прежние он потерял, да и маловатыми они ему стали. - Как магия? Полыхаешь уже небось?
Ариман поморщился.
- Отец каждую минуту спрашивает. Чувствую, огонь нарастает во мне, все прям горит.
На Аримане была непривычно мрачная одежда – узкие, строгие брюки, сияющие сапоги, черная кожаная, доходящая до бедер куртка с длинными манжетами, искрящимися от серебристых набивок. Киму почудилась в нем какая-то неуемность; что-то неуловимое. Принц непривычно посерьезнел.
- Брат мой, как ты думаешь, правда ли, что верность — это основа чести, или неправда?
- Смотря по обстоятельствам, — осторожно ответил Ким, понимая, к чему ведет принц. Он с тоской слушал стук своего желудка, который как взбесившийся жеребец с полного разгона остервенело бодал своего хозяина в стенки живота, рыча и скуля от голода. – Хотя, что я, мутант-раб, знаю о чести?
Ари молча смотрел на мужчину и казался необыкновенно печальным и спокойным. В его слегка потемневших глазах не было и следа злобы или ярости.
- Ты видел, отец совсем плох, он вот-вот умрет. Со дня на день.
- Он очень сдал. – как можно нейтральнее признал Ким, уважая горе этелинга.
- У тебя еще осталось четыре дня на раздумья. - проговорил Ариман с такой интонацией, словно пытливо вглядывался во что-то отдаленное.
- Да.
- Ну, и что ты решил? Ты дашь мне клятву?
- Нет.
- Ты рискуешь вляпаться в неприятности, которые вряд ли можешь себе позволить, брат. Ты не переживешь отца. Он тебе не даст.
- Да.
- Но это же самоубийство!
- В каком-то смысле.
Ким поднял глаза к небу. Утро было жаркое. Конец лета. Яркое, брызжущее светом лето, принесшее с собой надежду. Растерзанную, отчаянную — лишь тень надежды о свободе, странное, слабое эхо, докатившееся из далеких, ушедших лет, но даже это оказалось почти невыносимым, даже от этого кружилась голова и все вокруг менялось на глазах.