Горло горело, дышать было нечем. Он распахнул рот, чтобы выплюнуть огонь, переполнивший его!
Солнце взорвалось внутри него!..
Взрыв вспышкой ослепил глаза, сотряс все тело, боль парализовала, лишила чувствительности на мгновение, потом вдруг вспыхнула с новой ужасающей силой, его тело распирало, позвоночник искривлялся, ребра ломались, щеки раздирали чудовищные острые клыки, что-то изнутри рвало его, пронизывало насквозь, боль разлилась по шее, в затылке, в груди, в легких…
Огонь облил его расплавленным свинцом, парализуя движения, причиняя невыносимую боль, и Ким услышал собственный вопль. Он, сгоревший, начал падать... Пропасть, бездна. Крик. Огонь.
Полет, бесконечный полет.
Горящая бездна…
Ваше отражение 5
Так он, с хрипеньем, в красной луже отдал дух;
И вместе с жизнью, хлынув из гортани, столб
Горячей крови обдал мне лицо волной —
Столь сладостной, как теплый ливень сладостен
Набухшим почкам, алчущим расторгнуть плен…
Эсхил. Агамемнон. 1388-1392. Перевод Вяч.Иванова.
Смерть — мать красоты, скажу я вам, дорогие мои почитатели.
А что же тогда красота? – спросите вы.
Ужас.
Все, что мы называем прекрасным, заставляет нас содрогаться.
Согласитесь, красота редко несет покой и утешение. Напротив. Подлинная красота всегда тревожит, беспокоит.
Я стою и задумчиво смотрю на окно удачливой шлюшки, ощущая растущее беспокойство и нарастающее раздражение. На все. На всех.
Я снова и снова прокручиваю в голове недавние события, пытаясь припомнить точные формулировки газетных статей, замечаний, многозначительных интонации утонченных оскорблений - острое чувство неполноценности и полного провала нарастают с каждой секундой, а память то и дело услужливо подбрасывает новый материал для мучительных страданий, в очередной раз мороз пробежал у меня по коже при воспоминании о недавних унижениях.
Мимо проходят люди, кто-то, принимая меня за эйла, кланяется мне, я высокомерно игнорирую их. Я занят обдумыванием своих дальнейших действий. Раннее утро, все убежали на место нового преступления. Меня туда больше не тянет, я там уже был совсем недавно. Механическая, не приносящая удовольствие работа выполнена.
Пробежал мальчик-разносчик, весело топая ботинками, выкрикнул во все горло:
- Свежие, утренние газеты! Зеркало Соленте. Приобретайте! Всего за четвертушку! У императора началась предсмертная агония. Оглашен список приглашенных на коронацию! Четвертушка, всего четвертушка! – мальчик удалялся. – Верхитаи вздохнули с облегчением! Грязный убийца Мясник очищает улицы Соленте от проституток! Четвертушка! Зеркало Соленте!
Убежал. Я сглотнул вязкую, ядовитую слюну. Расплодились газетчики. Откуда они берут всю эту ложь? Ублюдки.
В доме напротив кончик тяжелой занавески дернулся. Цокая копытами и грохоча колесами по мостовой бульвара, проехала карета. Я застыл, не отрывая глаз от окна. Я ее не вижу, но чувствую ее там, знаю, что она меня видит, знаю, что она чувствует мою улыбку, скрытую под маской. Я стою и чувствую, будто попал в полосу пробуждения между сном и дневным светом, где все, перед тем как перемениться, мешается и сливается в лавину вязкой эйфории: утренний свет, она, дрожащая за занавесками, и мой поцелуй (с чудным привкусом смерти), которым я примкну к ее губам. Тебе, дорогая моя, я посвящу чуть больше времени, намного больше, с тобой мы поиграем по-настоящему, не торопясь. Это будет мой подарок полукровке мутанту. От усталости и недосыпания у меня кружится голова, может, ещё и оттого, что я вдруг стал весь улыбчиво окутан страстью и... красотой.
Страсть моя направлена только на образы Зла, но не на само зло, только на образы Смерти, но не на саму смерть. Я чувствовал, как их эмоциональный накал обжигает мне кожу, пронизывает меня до корней волос.