– Ну правда. Поехали. Куда угодно. Берлин, Париж, Нью-Йорк… Будешь писать свои картины в другой обстановке, я продолжу заниматься музыкой.
– Сесиль, – отрезала Серена.
– Возьмем ее с собой. Может быть, в другом месте ей станет лучше? Никогда не знаешь наверняка.
– Действительно, – выплюнула она с нескрываемым сарказмом. – Пятнадцать лет не становилось, а тут вдруг станет. Кого ты пытаешься убедить, меня или себя?
– Я просто хочу наконец отпочковаться и начать жить нормально.
– Тебе не кажется, что наша семейка вообще не подходит под понятие «нормально»? Басти, мы же… Посмотри на нас! Мама не ходит дальше забора, папа эмоционально суше, чем полено, Рудольф… ладно, он у нас мистер совершенство. Сесиль сумасшедшая. Не смотри на меня так, ты знаешь, что я права!
– Она не сумасшедшая! – прошипел Себастиан. – Просто не повзрослела.
– Да, я знаю, потому что это случилось из-за меня! – заорала Серена.
– Не кричи, – велел Себастиан, оглядываясь на дверь. Вроде бы тихо. – Ты не виновата, сколько тебе повторять. Может быть, если мы поместим ее в больницу, ей помогут…
– Или убьют все, что в ней осталось от нее самой. Пусть лучше остается ребенком, счастливым и беззаботным.
– Вам было по пять лет. Что ты могла сделать? Сколько можно себя винить?
– Может, я могла бы ее остановить, а не подначивать? Может, я могла бы сразу побежать за помощью, а не спрятаться в кладовке? – ее голос задрожал и сорвался. – Я видела, что ей страшно, но продолжила. А потом она упала, а я просто спряталась. И теперь ты говоришь, что это не моя вина? Сколько она пролежала там, прежде чем ее нашли?
Себастиан с силой сжал челюсти, чтобы промолчать.
– Как я могу желать лучшей жизни после того, что сделала? – закончила Серена с такой горечью, что Себастиан ощутил ее на языке.
– Я все равно уеду – с тобой, или без тебя, – выдавил он, тяжело сглотнув. – Я так больше не могу.
Она не ответила, молча вернувшись к работе.
Дверь распахнулась, и в комнату вошла Сесиль. Себастиан вздохнул – ее прозрачные, чистые глаза без единой мысли, плещущейся на дне зеленого болота, каждый раз заставляли его чувствовать боль. Она не должна была познать ни единой капли того, что выпало на ее долю. Жаль, у него больше не было сил ее спасать.
Она оглянулась по сторонам, не понимая, почему в студии тишина.
– Вы снова поссорились? – спросила Сесиль наконец, опустив уголки губ.
– Нет, – поспешил оправдаться Себастиан, жалко улыбнувшись. Серена фыркнула. – Мы не ссоримся, просто спорим. Ты нашла бумагу?
– Там никакой бумаги нет! – воскликнула Сесиль, встряхнув хвостиками.
– В самом деле? – удивилась Серена, наконец подавая голос. – Видимо, я оставила ее в другом месте.
Она всегда была отвратительной лгуньей.
– А где тогда будет белочка? – возмутилась Сесиль.
– Сейчас, сейчас, – заворковала Серена мягко. – У меня есть здесь бумага. Иди ко мне за стол. Смотри, сначала карандашом рисуем овал… Повторяй за мной на своем листике. Отлично! Потом…
Себастиан встал, игнорируя острые звездочки в затекших ногах, и тихо вышел из студии, прикрыв за собой двери.
Здесь он был лишний.
Серена никогда не избавится от этого груза. Она так и будет тащить за собой вину за поступки, которые совершила много, очень много лет назад. Но Себастиан все еще может освободиться. Нужно только понять, куда поехать.
Отец будет не против. Мама, наверное, опять промолчит. Рудольф… да черт его знает, на самом деле. Может, будет счастлив, что он свалил и оставил ему возможность безоговорочно править, или наоборот расстроится. Серену жалко – она и так не слишком много радости видела, останется одна, вынужденная заботиться о Сесиль без права обустройства собственной жизни.
А ведь она могла бы устроить свою выставку – богатеи купили бы любую картину из ее рук, даже будь она бездарной мазней. Но Серена была безумно талантлива – и беспощадно зарывала это в землю, заканчивая холсты и составляя их в ряды в студии, чтобы никогда не показать миру. Мало того – Себастиан знал, что она начала пить. И судя по тому, как сильно тряслись сегодня ее руки, алкоголизм набирал обороты. И ему на правах старшего брата следовало что-нибудь сделать, поговорить с ней, или, может быть, отправить в клинику, но он промолчал.