Взять бы половину тех докторов, что приезжают к матушке, да распределить по детям – так Себастиан иногда шутил сам себе. Но время шло, и ни одна из оставленных в холле визиток так и не была использована по назначению.
С мамой вообще было сложно. Себастиан не был уверен во многих вещах, в особенности тех, что касались его собственной, отдельной от семьи жизни, но одно он знал точно – Корделия Блэквуд была невротичной и ипохондричной женщиной с целой армией тараканов, марширующих под укладкой. А еще она обожала наказывать молчанием абсолютно всех своих детей. В споре против нее нельзя было одержать победу – ее ответ был стремительным и неизменно убийственным.
Себастиан мог только мечтать, что во время очередных разборок она выскажется или накричит. Нет – она просто замолкала, и эта ледяная тишина могла растянуться на недели – до тех пор, пока Себастиан, успев сожрать себя вместе со всем своим дерьмом, не приползал извиняться, порой даже не понимая, за что именно. Тогда она милостиво его прощала, и все снова шло хорошо – так, будто ничего не случилось.
Для нее – может быть. Но для Себастиана это каждый раз означало появление очередной трещины в мосту между ним и семьей. И честно сказать, за последнюю пару лет от моста остались только гнилые доски да пара ветхих веревок.
Он послонялся по второму этажу, и не найдя другого занятия, осел в голубой гостиной и запустил приставку, бездумно гоняя по экрану игрового персонажа.
Не думать. Не думать. Не думать.
Фигурки Лего осуждающе смотрели с каминной полки.
Он был лишним не только в студии – ему не было места во всем доме.
Всегда слишком энергичный по сравнению с остальными, всегда слишком громкий, шумный, яркий. У него даже волосы были рыжее, чем у остальных. Возможно, потому мама его не особо любила, ведь он был похож на отца больше всех. Правда, не характером.
Пальцы автоматически тыкали на кнопки, но голова была совершенно в другом месте – где-нибудь в водах Бермудского треугольника, в джунглях Бали у самого водопада, в глухой тайге – там, где его не нашел бы тяжелый взгляд семьи. Там, где не нужно ждать от Рудольфа малейшей ошибки, чтобы ткнуть его носом, да посильнее – в противном случае он сделает это по отношению к самому Себастиану, который ошибается чертовски часто.
Так не должно было быть. Они должны были лучше заботиться друг о друге. Больше любить. Но временами Себастиану казалось, что в их семье любить умел только он, да и то как-то криво, косо и изломанно.
– Только не говори, что просидел здесь весь день, – донеслось холодное от двери.
Себастиан повернул голову – на него с недовольством смотрел Рудольф. Идеально выглаженный пиджак, воротником рубашки можно порезаться, запонки блестят, ни единого вихра в темных волосах. Как обычно, идеален.
Себастиан остановил руку, прежде чем она принялась поправлять закатанные рукава рубашки.
– Тебя волнует? – поинтересовался он, отжимая паузу и с преувеличенным вниманием глядя на экран телевизора.
– Мне нужна была помощь в офисе. Я звонил тебе.
– Я не знаю, где мой телефон.
– Вот как.
Себастиан знал, что Рудольф знает, что он врет. Каким-то образом он всегда это узнавал, неважно, как бы он ни старался.
Возможно, потому что его старший брат сам никогда не врал, и мог чуять ложь, как собака – сырое мясо.
Жаль, что он не мог почувствовать другие вещи.
– Ты что-то хотел? – спросил Себастиан грубее, чем следовало бы. – Я занят.
– Ты и мама…
– Я к ней не ходил. Не собираюсь просить прощения.
– Зачем ты постоянно это делаешь? – не выдержал Рудольф, закрыл двери и рухнул в кресло. – Почему нельзя просто промолчать и не беспокоить ее?
Себастиан нахмурился, с силой нажимая на кнопки.
– Потому что я не собираюсь терпеть такое отношение ни к себе, ни к близнецам. Нас как будто не существует. Если это единственный способ напомнить о нас, я им воспользуюсь.
– Ты буквально заявил, что все ее болезни – бред.
Персонаж погиб, экран окрасился в красный. Джойстик полетел на пол, отброшенный прочь.