– А ты хочешь сказать, что это не так? Это просто ее способ манипуляции!
– Я видел заключения. Она действительно больна.
– Настолько, что не отпускает нас дальше соседнего городка? Настолько, что не дает нам уехать, потому что мир такой враждебный? Может, тебе нравится в это верить, но я не такой, Рудс, не такой.
– Но ты же не потому здесь остаешься, – произнес Рудольф те слова, которые Себастиан давил в себе так отчаянно, надеясь, что они никогда не прорастут. – Ты не уезжаешь, потому что боишься не найти себе места и там.
– Заткнись, замолчи. Не неси бред.
– Басти, я знаю, что я прав. Мы все равно братья, даже если… я тебя знаю. Ты мог бы уехать уже сегодня, как было однажды. Но сейчас ты этого не делаешь.
– Отвали.
– Поговори со мной, Басти. Может, я смогу помочь.
– Себе помоги, – огрызнулся Себастиан. – Торчишь в офисе целыми днями, ни развлечений, ни личной жизни. Как собираешься дарить матери внучков, если последний раз раздевал кого-то в колледже?
Рудольф стиснул пальцами виски.
– Я серьезно. Не хочешь со мной говорить, найди себе кого-нибудь.
– Ты тоже себе кого-нибудь найди.
Черт, ведь он знал, знал же, что ведет себя, как какая-нибудь малолетка с переходным возрастом и отрицанием всего, что только есть на свете, и все равно продолжал делать это по инерции – просто потому, что иначе не умел. Может, и хотел бы по-другому, но не получалось. Ощетиниться, дать сдачи, позлорадствовать – вот он, его короткий действенный план.
Рудольф вздохнул, встал и вышел, не сказав больше ни слова.
В конце концов, его терпение должно было лопнуть.
Всю жизнь они торчали в особняке, как розы матери в оранжерее – слишком нежные для внешнего недружелюбного мира. Никуда не летали, ничего не видели. Да, у них были любые блага вроде машин, одежды, техники и всего, что шло дальше по списку, но не было никакого удовольствия.
Разве что в детстве, до трагедии с близнецами и до того, как они с Рудольфом повзрослели – тогда они еще умели испытывать счастье без оглядки на цену, которую приходилось за него платить.
Родители их любили, но как-то по-своему, никогда не объясняя правил – – и в результате Себастиан был постоянно голодным до прикосновений и объятий, до слов.
Не было путешествий – и Себастиан мечтал посмотреть весь мир, но в итоге не ездил дальше соседней страны, чувствуя неконтролируемую тревогу еще на подступах к аэропорту.
Семья всегда была рядом – неважно, поддерживала или наоборот старательно подпиливала каждое режущееся из спины перо– она оставалась здесь.
И Себастиан больше не мог этого выносить. Однажды он просто ехал мимо посольства, и вместо того, чтобы свернуть в сторону дома, очутился на парковке, и вошел внутрь.
В Японии его никто не ждал. Он не знал ни слова по-японски. Понятия не имел, что там вообще происходит. И все-таки, когда спустя какое-то время виза была получена, он испытал облегчение, сравнимое с тем, когда выныриваешь из-под воды спустя долгую минуту.
Он еще не закончил вводить на сайте данные для покупки билета, а сердце уже угрожающе задолбило в решетку ребер своим кулаком. Дыхание участилось, стало поверхностным, а ладони повлажнели. По спине поползли мурашки.
Вот это да, подумал он, закончив и отстраненно наблюдая за тем, как мелко трясутся пальцы, у меня приступ тревоги, а я даже чемодан еще не достал. А что будет, когда настанет момент регистрации в аэропорту? Его разорвет на куски от резонанса?
И это ожидание было в равной степени прекрасно и ужасно.
Маму никогда не приходилось искать долго, достаточно было поглубже вдохнуть – тяжелый запах трюфеля и орхидеи, наполняющих ее духи, простирался от спальни, откуда она выходила далеко после полудня, и до места, где она остановилась.
Здесь всегда было светло – начиная с огромного купола и до самого низа, оранжерея была стеклянная, и под солнцем сияла, как отполированный горный хрусталь. Себастиан это место не любил, зато мама обожала.
Должно быть, пришло какое-то особое время для подкормки, потому что среди какофонии запахов Себастиан вычленил что-то химическое, щекочущее нос. Мама, облаченная в фартук поверх повседневного платья, склонилась над горшечной розой, ощипывая засохшие соцветия и складывая их в кучку. Ее пальцы, унизанные перстнями, мелькали туда-сюда, разгоняя по столу цветные солнечные зайчики. С краю примостился винтажный патефон – пластинка закончилась, и после музыки осталось только шипение иголки.