Регина молча кивнула.
– Сначала я не осознавала, а вот потом, со временем – очень даже. Мой идиотский поступок перечеркнул все. И когда стало понятно, что ничего не станет лучше, я отказалась. Но для творческого человека не создавать – равно умирать, а я так хотела почувствовать себя живой хотя бы иногда. Вот так и вышло, что все эти картины здесь.
Серена улыбнулась – это выглядело так, будто кто-то раскроил ей лицо.
– Я ничего не выбросила. Кто знает, может я немного надеялась, что однажды Сесиль поправится и мы вместе развесим их на выставке. Ну, теперь уже точно нет.
Она отвернулась, глядя на потемневшие от времени стены. Регина тяжело вздохнула.
Через что еще проходило семейство Блэквудов? И почему они продолжали страдать даже после смерти? Неужели они совершили что-то такое, что делало их недостойными упокоения?
Регина видела их каждый день. Говорила, касалась, смеялась и плакала вместе с ними. Они просто не могли быть такими ужасными, такими злыми, чтобы их не ждал ни рай, ни ад, если они вообще существовали.
Но завеса… она была. И что-то за собой скрывала.
– Я хочу тебя попросить, – Серена нарушила долгую тишину, впервые за все время звуча неуверенно. – Раз уж назад дороги нет, и Рудольф нас увидит… ему так нравилась эта картина, но я не успела ее закончить. Ты сможешь мне помочь?
Серена смотрела прямо на нее, и ее взгляд не выражал ничего, кроме чистого, честного желания. Ни гнева, ни жадности – только стремление делать то, что она любила чуть меньше, чем сестру.
Регина по одному стащила кольца и сложила их в горку на полу, а после подняла руку ладонью вверх.
– Только без фанатизма, ладно?
– Я тебе обещаю.
Их пальцы соприкоснулись, обхватили друг друга, и Регина ощутила тонкое ощущение – ее пили, будто сок через трубочку. Вишневый, или, может быть, апельсиновый. Аккуратно и медленно, по глотку.
А потом Серена встала и закружилась по студии: развела краски, смахнула пыль с мольберта, подвинула его еще ближе к окну и наконец присела на высокий табурет, нервно дергая плечами. Кисть в ее пальцах дрожала, а глаза влажно мерцали.
Спустя четыре года после смерти Серена Блэквуд собиралась закончить свою картину.
Регина какое-то время смотрела на то, как сосредоточенно она работала, сведя тонкие брови к самой переносице, а потом прислонилась к стене и взяла в руки ближайший журнал, листая его до тех пор, пока ее не сморила легкая, как органза, дремота.
Она очнулась спустя какое-то время – чуть уставшая, но не измотанная, и завертела головой в поисках Серены. Но студия была пуста, и только холст с подсыхающей краской говорил о том, что все это ей не приснилось. Серена все-таки закончила картину, как и хотела.
Регине оставалось только надеяться, что она сумела помочь ей почувствовать себя немного лучше.
Рудольф спустился только к ужину.
Он просочился в кухню, потирая припухшие после сна веки, когда Регина доставала из духовки запеченную курицу, и в целом выглядел вполне отдохнувшим. Прошла даже пугающая бледность, которая поселилась на щеках этим утром.
Регина заметила его, присевшего на край барного табурета, и улыбнулась, делая музыку потише.
Отчего-то после встречи с Сереной ей хотелось что-то создавать, что-то сотворить, встряхнуть сонный дом. Может, потому что Серена была художницей, и передала ей немного своего энтузиазма, когда они вместе были в студии. А может, ей просто нужно было немного самостоятельности – с момента переезда в дом Блэквудов она ни разу не готовила, не убиралась и не стирала, и понемногу начала привыкать к такой праздной жизни.
Пока Рудольф отдыхал, Регина успела немного поработать над статьей, а потом спустилась вниз и заняла кухню, с удовольствием сварила кофе и принялась за ужин – раз уж Элоиза отсутствовала, стоило возложить эту миссию на себя.
– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась она, доставая блюдо и при помощи щипцов принимаясь выкладывать золотистые ножки.
Рудольф задергал носом, вдыхая насыщенный чесночно-травяной аромат, и ответил: