Ей стоило рассказать Рудольфу. Раз и навсегда решить вопрос, порвать нити, путающие руки и ноги. Признаться в том, что она натворила, поддавшись эгоизму и слабости.
Она не имела никакого права обманывать его.
– Мне нужно кое в чем признаться, – сказала она, когда слезы остановились, прижимаясь к нему брошенной собакой. – Я виновата перед тобой больше, чем ты думаешь.
Рудольф тяжело вздохнул.
– У тебя с Себастианом что-то есть, не так ли? – спросил он так, словно уже знал ответ.
Регина похолодела, одеревенела под его рукой, окончательно выдавая себя. Она никогда не умела врать, никогда. С чего она вообще решила, что может скрыть что-то от него?
Рудольф не сдержал невеселого смешка.
– Он всегда был немного отрешенным. Погруженный в себя, занятый самокопанием, самопознанием и бог его знает, чем еще. Но когда он влюблялся… словом, это всегда было видно. И сейчас происходит именно это.
Она прикусила губу, сдерживая вопль ужаса.
Рудольф не дернул ни единым мускулом – его рука по-прежнему расслабленно лежала на ее плече, а на лице оставалось спокойное выражение.
– Рудольф, – каркнула она пересохшим горлом. – Я просто…
– Я не стану осуждать, – прервал он ее. – Я предложил тебе отношения, зная, что происходит.
Лучше бы он психанул – накричал на нее, а потом ушел, хлопнув дверью. Это было бы в сотню тонн легче, чем так.
– Почему ты не злишься на меня? – спросила Регина.
– Я не могу, – просто ответил Рудольф, рассеянно гладя ее. – Хотел бы, но не могу. Я знаю, какая ты, и знаю, какой Себастиан. Ты его последняя любовь, как бы это ни звучало. И если ты примешь решение… Я не стану никак тебя останавливать. Но прошу тебя, будь осторожна. Ты и сама ведь все понимаешь, выбор здесь не то, чтобы простой. Так что постарайтесь не расколотить друг другу сердца, ладно?
То, что происходило сейчас, было страшнее самых страшных предположений. Рудольф был готов отойти в сторону, чтобы его брат мог побыть счастливым, хотя бы после смерти.
Регина часто заморгала – но слез у нее не осталось. Сердце заныло, и она прижала ладонь к груди.
Она теряла его прямо сейчас, и не знала, что делать.
– Ты всегда был такой, да? – спросила она ломко, хрипло. – Все ради семьи, ради родных?
Рудольф отпустил ее из объятий и поднялся на ноги, запахивая поплотнее халат. Регина зябко завозилась.
– Да, – ответил он легко. – Я всегда был такой. И всегда буду.
– Прошу тебя, – взмолилась она, вскочив следом. – Не принимай такого решения.
Он обернулся на половине лестницы.
– Я ничего не решаю – ты решаешь. А дальше посмотрим.
– Но я даже не рассказала тебе о видениях! – выкрикнула Регина в полном отчаянии.
Рудольф снова остановился, снова обернулся – и Регина замерла, как олень перед фарами – в его глазах наконец прорезалась боль. Ее было столько, что она переливалась через дамбу, угрожая затоплением.
– Я послушаю завтра, ладно? – сказал он. – Мне нужно рано вставать.
И он ушел, а Регина осталась на ступеньках – в полном одиночестве.
После случившегося она перебралась ночевать обратно в зеленую спальню и лежала на спине с мокрыми от слез висками до тех пор, пока не провалилась куда-то в тяжелую черноту – спасительную и желанную.
Это утро было худшим из всех, что она встретила в доме.
Хмурый рассвет нехотя выбрался из-за горизонта, выгнав Регину из тяжелого сна, которым она забылась совсем недавно. Сухие глаза под опухшими веками были такими горячими, что, по расчетам, должны были вот-вот вытечь на щеки, а горло нещадно саднило, будто сдавленное стальным шипастым обручем.
Регина подняла тяжелую руку, прижала ладонь ко лбу и выругалась – под пересушенной кожей полыхал пожар температуры. Посиделки в промерзшем склепе не прошли даром.
Она вытащила из-под подушки телефон – он бесстрастно вспыхнул временем, давно перевалившим за девять часов, и наконец умер.