Эта вереница смертей, преследовавшая Рудольфа – господи, Регина едва не сошла с ума, потеряв одного человека, а он все еще оставался главой огромной компании, все еще жил и дышал. Должно быть, стержень в его позвоночнике был тверже, чем алмаз.
– Я выслушаю тебя, когда ты будешь готов.
Он благодарно кивнул, и тут же перевел тему.
– Расскажи мне лучше о своей статье. О чем именно ты хочешь написать? Вдруг я смогу помочь.
– Я с детства интересовалась готикой. И сейчас, когда наконец располагаю достаточными ресурсами, хотела бы исследовать эту тему так глубоко, как только смогу. Кто занимался постройкой домов, какие материалы использовал, во сколько это обошлось, чертежи – мне интересно все. Знаешь, – сказала она, отодвинув в сторону тарелку и устраиваясь локтями на столешнице, нарушая все правила этикета, – я даже вчера нашла несколько документов об этом доме. Удивительно, но о нем в библиотеке очень мало информации.
– Я бы не удивлялся. При всей любви к приемам, Блэквуды мало кого пускали в свою личную жизнь, так что, у тебя есть все шансы заиметь эксклюзив.
– Вот как? Думаешь, я общаюсь с тобой только потому что хочу эксклюзив?
Рудольф поднял бокал и посмотрел на нее сквозь стекло, придирчиво прищурившись. Регина могла видеть его перекошенное лицо.
– Нет, не думаю. Скорее, тебе интересен я сам, а это – приятное дополнение.
– Ты прав. Посмотри на себя, ты весь – сплошной шарм. Как в тебе не заинтересоваться?
– Вот как? Я тебе нравлюсь? – в его глазах запрыгали черти, и Регина не знала, что тому виной – допитая бутылка или их разговор.
– Разумеется. Мне не сложно признавать свою симпатию.
– В таком случае, я покажу тебе документы. Скажем, завтра?
Она не сдержала восторженного возгласа.
– Не теряем время даром?
– Оно стоит слишком дорого, чтобы тратить его попусту.
Такой деловой подход Регину вполне устраивал.
Глава 4
Маленькая Регина кричала и плакала почти каждую ночь – ей виделось, что в кресле, днем невинно подпирающем стену с длинным плющом, по ночам кто-то сидел, а плющ полз по стене, как огромная змея, и вот-вот цапнет ее замерзающие ноги. Она не могла спрятаться под одеялом, не могла повернуться лицом к стене – ведь тогда она станет совсем уязвимой и проспит атаку.
Иногда этот кто-то поднимался и принимался ходить по комнате от угла до угла – без единого звука или шороха, он скользил медленно и плавно, а потом замирал прямо напротив ее кровати и просто смотрел.
Она никогда не видела его лица, не слышала его голоса – но он был страшен до спотыкающегося сердца, до холодеющего затылка, до ужаса, сжимающего плечи.
Так после очередного раза Регина переехала ночевать в спальню к маме.
Иногда по утрам мама рассказывала, что Регина плохо спит: она сидит в постели, не открыв газ и сложив руки на коленях, и с кем-то говорит, тихо и неразборчиво. Мама говорила, что не могла ее разбудить, сколько бы ни звала по имени.
Регина этого не помнила, но верила.
С возрастом стало проще. Регине сумела убедить себя в том, что гора одежды в кресле – всего лишь неживые вещи, плющ – просто растение, а тени – ее богатое воображение.
Но порой она все еще просыпалась от звуков своего голоса, и не понимала, с кем говорила.
Когда умер ее дедушка, последние несколько лет живший в ее бывшей спальне, она перестала заходить туда с наступлением темноты и плотно закрывала двери.
***
«Мисс Харриссон, возвращайтесь поскорее, пожалуйста. Преподаватель на замену просто ужасен! Он слишком много задает и смеется над шутками, унижающими женщин. Мы все по вам очень скучаем. Поправляйтесь поскорее и приезжайте к нам. С уважением, Анна Пакуин».
«Анна, я постараюсь поправиться поскорее и уже скоро спасу вас всех. С уважением, Регина Харриссон, преподаватель кафедры истории».
Регина пролистала остальные сообщения, оставляя их без ответа, и закрыла почту, устремляя задумчивый взгляд в залитое дождевой водой окно такси. Затянувшийся отпуск имел как плюсы, так и минусы. Студенты, очевидно, скучали по ней, и ей было жаль, что мистер Смит просто остается собой и никак не собирается пересматривать свои сексистские взгляды на жизнь. Никто из ее подопечных не заслужил такого неприятного отношения к себе. Плюс, первоначальная радость от маленького преступления перестала приносить удовлетворение, уступив место стыду. Но отступать было уже поздно.