Ее скудных, даже жалких познаний о призраках было недостаточно, чтобы понять хоть что-то. Все, что она могла – увидеть его, почувствовать, и испугаться, надеясь на хлипкую защиту, в которую хоть и верила, но никогда полностью не доверяла.
На ум пришло давно забытое ощущение, когда учитель спрашивал домашнее задание, о котором она не имела ни малейшего понятия – сейчас она почувствовала то же самое.
– Ты выглядишь ужасно, когда думаешь, – протянула Серена, которой явно наскучило просто стоять.
Регина моргнула и сфокусировала взгляд.
– Значит, отвернись. И вообще, не могла бы ты выйти? Это моя комната.
– Это мой дом, – парировала Серена, но все-таки отступила назад, в тень в углу комнаты, чтобы через мгновение исчезнуть, не оставив после себя ни следа – лишь тонкий аромат смерти, сопровождающий любые похороны.
Не то чтобы она была на многих, но этот запах постоявших в воде цветов, соленых слез, тела, близкого к разложению и сырой земли запомнился на всю жизнь.
– Потрясающий ужин, спасибо!
Регина отодвинула тарелку, с сожалением поглядывая на вишневый пирог, утопающий во взбитых сливках – он был восхитительный, но второй кусочек неизбежно бы привел к разрыву желудка.
Наблюдавший за ней Рудольф бесстыдно усмехнулся и подлил вина в бокал.
– Элоиза сегодня расстаралась. Она очень рада, что ты приехала.
– Не больше, чем я рада быть здесь.
Она теплым взглядом обвела столовую. С потолка лился мягкий теплый свет, а в камине, таком же огромном, как и в гостиной, потрескивали поленья, медленно затухая. Регина знала, что дом отапливается электричеством, и в камине не было практической нужды, но Рудольф с удовольствием занялся розжигом, очевидно, находя в этом особое удовольствие, и теперь танец пламени завораживал.
– Странно думать о том, что я считаю домом место, где едва ли провела две недели. Я прожила в другом городе восемь лет, и все еще не чувствовала себя там комфортно. Знаешь, это ощущение, когда ты шарахаешься из угла в угол и не можешь найти себе места…
Рудольф смотрел на нее и, казалось, прекрасно понимал, о чем она говорит.
– Мне тоже так кажется, когда я живу здесь один. Все эти стены и пустые комнаты давят на меня, будто я какой-то маленький по сравнению с домом. Поэтому я и жил в отеле, не мог заставить себя вернуться.
– А ты никогда не думал о том, чтобы переехать отсюда? – спросила Регина, сделав пару глотков.
Рудольф медленно покачал головой, теребя рукава домашнего пуловера.
– После смерти семьи я жил в отеле, потом в квартире, но вернулся. Старые дома быстро хиреют и ветшают, когда в них никто не живет. К тому же, у меня все еще есть надежда на то, что однажды в моем родовом гнезде снова будет жить счастье, как раньше, когда мы были детьми. Или как с Вероникой… – он зажевал окончание фразы, и Регина не стала настаивать.
Рудольф хранил в себе многое, и редко чем-то делился, Регина это уже уяснила. Но иногда он все же приоткрывал свои обитые железом двери, и эти моменты были на вес золота.
– Могу я спросить, каким было твое детство? – спросила она, и с удовольствием увидела, как он оживился.
– Прекрасным. Мы с Себастианом постоянно придумывали разные игры и забавы. Отцу не слишком нравилось, что мы громим дом, но мама одобряла любые наши действия. Мы катались на кухонном лифте, притаскивали домой велосипеды и рассекали по галерее, играли в призраков в подвале, строили гильотины и казнили игрушки. Я даже не знаю, сколько мы всего сломали! Вазы, посуду, стекла мячом.
– А каким был твой брат?
– О, Басти был куда более сумасшедший, чем я. Отец с детства твердил мне: ты станешь наследником, будь серьезнее! На Басти такой ответственности не было. Думаю, отец не слишком-то любил то, что он постоянно подбивал меня на сомнительные авантюры, хоть никогда и не говорил… Было у него такое своеобразное выражение лица, будто он увидел на тарелке целую кучу дерьма. Да, Басти всегда придумывал самые дикие идеи. Именно он предложил спрыгнуть с балкона с зонтиками, благо, что там везде кусты, и мы отделались синяками и царапинами. А еще однажды мы спрятались в старой часовне. И он провалился там под пол, прогнившие доски не выдержали наших беснований. То ли растяжение получил, то ли вывих, не помню.