– В самом деле?
Себастиан дернулся, но Рудольф по-прежнему его не видел. Он наконец закончил и поднял на нее полный недоумения взгляд.
– А ты что, считаешь?
Регина ненадолго задумалась. У нее и в мыслях не было повторять тот пьяный поцелуй, случившийся в одну из их первых ночных посиделок, и когда это произошло, то показалось ей таким простым и естественным. Даже правильным.
– Нет, – наконец ответила она, действительно веря своим словам. – Все хорошо.
– Тогда, может быть, это домовой? – он фыркнул. – Или полтергейст? Я бы не удивился, учитывая историю моей семьи.
Он наконец выпрямился и понес ведро с осколками прочь, даже не подозревая, насколько прав.
Регина с силой потерла вспотевшие ладони о штаны. Себастиан дышал прямо в ухо, и от ужаса хотелось орать.
Вечер развалился: очарование поцелуя и близости было разбито точно так же, как телевизор и ваза, и у Регины не было ни малейшего желания ни собирать осколки, ни пытаться что-то склеить.
Под огорченным взглядом Рудольфа она закрылась в спальне и позволила себе судорожный вздох: напряжение грозилось вылиться неконтролируемым плачем.
Себастиан никогда не даст им покоя, потому что сам его лишен.
С трудом справившись с мокреющими глазами, Регина дошла до кровати и принялась рыться в сумке, ворча:
- Да где оно… Неужели забыла.
Наконец тканевый мешочек соизволил появиться на свет с самого дна, и Регина с облегчением потянула за тесемки, развязывая, а после принимаясь раскладывать по столику содержимое: веточки лаванды, шалфея, сандал, и полынь.
Здесь же была и зажигалка – старенькая, но вполне рабочая.
Связав пучок, Регина подпалила краешек и немного подула, глядя на крошечные красные угольки.
Струйка душного дыма поползла вверх, растекаясь под потолком, неподвижно повисая вокруг люстры. Запахло горечью от полыни – она всегда выделялась больше всего, завивалась вокруг запястий и заполняла горло, то ли освобождая, то ли подчиняя.
Мама часто жгла благовония – ходила из комнаты в комнату, не минуя ни одного угла. Она верила, что определенные травы способны улучшить ауру, и даже изгнать нечистую силу. И Регина, даже толком в это не веря, переняла ее привычку.
Оставалось надеяться, что это и вправду сработает.
Регина жгла столько, насколько хватило ее терпения, а потом отнесла пучок в ванную, сунула под струю воды, чтобы погасить, и огляделась: кроме нее, больше никого не было. То ли помогло, то ли они просто от нее устали и нашли дела поинтереснее. Регина не хотела идти проверять, как оно было на самом деле.
Умывшись, намазавшись кремами и сняв линзы, она наконец забралась под тяжелое одеяло и с удовольствием вытянулась. День был очень, очень долгим, и глаза слипались сами.
В гостиной больше не осталось кислорода.
Себастиан открыл глаза и тут же закашлялся, бешено мотая головой – в сизом мареве дыма было невозможно что-либо разглядеть.
Разрывающая боль наполнила легкие: он прижал к лицу рукав свитера, едва дыша, свалился с дивана и с трудом выпрямился. Перед глазами заплясали черные точки.
Почему все в дыму? Что происходит?
Пожар? Пожар! ПОЖАР!
Сделав пару торопливых шагов, он споткнулся обо что-то и рухнул на четвереньки, с ужасом уставившись на неподвижно лежащую Серену. Сесиль была здесь же – лежала с мечтательной улыбкой на губах.
Какого черта?!
Снова закашлявшись, он рванулся к ним и хлопнул по щекам – ничего.
Нужно разбить окно. Открыть дверь. Что-нибудь.
Он не может просто ждать помощи, он обязан спасти их, он старший.
С трудом борясь с подступающей тошнотой, Себастиан смахнул с глаз обжигающие слезы, выпрямился снова и направился к окнам.
Ваза. Цветочный горшок. Стул с венской спинкой.
Стекло с оглушительным звоном разлетелось на куски, но долгожданное облегчение не наступило – дыма стало только больше – черный и густой, он валил из-под дверей гостиной.
Себастиан схватился за толстые решетки, потряс – безуспешно, заржавевший металл не покачнулся.
Сквозь боль в стремительно отключающейся голове он отыскал короткую мысль: дверь.