Несмотря на плотную занятость в госпитале, она находила время, чтобы приготовить обед – так, Регина, приходя из школы, обязательно находила на столе свежую еду, и все ее домашнее задание обязательно проверялось: может, мама и не понимала в математике слишком много, чистоту и аккуратность расписанных ответов она оценить вполне могла.
Часто, за неимением лучшего развлечения, Регина приходила к ней на работу и могла видеть, как она беседует с пациентами: шутливо с детьми, и терпеливо-мягко с пожилыми. Она никогда не повышала голос – в этом не было нужды – ее слушали, даже если она практически шептала, еле заметно улыбаясь. И пока она что-то ворковала, отвлекая, ее маленькие руки споро бинтовали колени и пальцы, клеили пластыри и меняли утки.
Между одним пациентом и другим она всегда находила время, чтобы зайти в комнату отдыха, где Регина корпела над английским, потрепать по волосам и убедиться, что она поела, и не ерунду вроде чипсов, а полноценный обед – уж кому, как не ей, знать о гастрите?
Джорджия Харриссон была замечательной женщиной.
А потом она умерла.
***
– Я не буду поступать в этом году.
Мама оторвалась от чашки с кофе и посмотрела на нее поверх ободка. Регина стойко выдержала взгляд.
– Хочу взять перерыв. Поработать, понять, чего я хочу.
И убедиться, что лица, которые она ненавидела в школе, не появятся в той же группе, что и она – не главная причина, но все же.
Было еще кое-что – оно лежало на туалетном столике в спальне матери – всего лишь несколько листов с анализами и рекомендациями врача, тем не менее, ничего хорошего там не написали.
Мама помолчала, размышляя, а потом спросила:
– Ты уже нашла варианты, не так ли?
Разумеется, она нашла, о чем тут же сообщила. На стол легли несколько объявлений, сорванных с ближайших кофеен.
– В конце концов, ты сама говорила, что я варю отличный кофе. Может, в этом мое призвание.
Ее тонкие губы потянулись в улыбке.
– Не хотела бы я, чтобы ты по четырнадцать часов стояла на ногах. Впрочем, ладно. Если ты хочешь… Но все же подумай еще. Не обязательно поступать здесь, ты можешь поехать в другой город.
Регина уже слышала это. Жизнь в большом городе неизбежно обещала большие траты, а это значило, что матери придется работать еще больше. Вряд ли Регина сможет сразу же совмещать работу и учебу.
– Нет. Я хочу взять год. А потом посмотрим.
Может, ей удастся накопить средств на какое-то время. Может, она поймет наконец, что ей нравится.
Регина действительно устроилась бариста в кофейню – не самую ближайшую к дому, но зато самую любимую. И это стало отличным выбором – впервые за много лет Регина наконец чувствовала, что она на своем месте. Шелест зерен воспринимался музыкой, а хихиканье девчонок-школьниц, получивших свой латте с котенком на пенке – как лучшая награда. Было в этом что-то удивительное: раньше она терпеть людей не могла, просто на дух не переносила, а теперь совершенно искренне желала посетителям доброго дня, не чувствуя на языке прогорклую ложь. Ей действительно нравилось делать кого-то бодрее утром, и разгонять усталость и печаль по вечерам.
К тому же, получив финансовую свободу, она стала помогать матери и даже убедила ее сократить количество смен в госпитале и заняться чем-то, что ей нравилось. Джоанна со скрипом, но согласилась – и отыскала в себе огромную любовь к садоводству. Теперь, возвращаясь с работы, Регина часто находила ее на заднем дворе, увлеченно высаживающую саженцы или борющуюся с сорняками. И это было так славно – наблюдать за ней, такой воодушевленной и бодрой.
Порой смены в кофейне были действительно изматывающими: весь день на ногах, разные рабочие инциденты, уборка после закрытия накладывали свои отпечатки. И как назло, в такие дни сон почему-то не приходил, и тогда ей не оставалось ничего, кроме как думать.
Мысль за мыслью – клубок разматывался, и иногда в самой его середине лежал вовсе не фантик от конфеты, а нечто темное, мрачное, не показывающееся на глаза при свете дня, и выползающее только ночью, в темноте.